Барменита Зинина. Воспоминания о Мезенцеве

25.03.2015 21:10

Барменита Зинина,

Доцент(нер) УГУ

Из цикла «Мезениада»

ВЫСШИЙ ДЛЯ МЕНЯ ОКЛАД – ОКЛАД ЕГО БОРОДЫ!

Из воспоминаний о встрече с В. Н. Мезенцевым

фельетон

 

Это было недавно, это было давно… Я была ещё молода и необычайно хороша собой, защищала свою диссертацию, и как и все девчонки науки того времени, мечтала отдать всю себя на служение корифею наук Виталию Николаевичу Мезенцеву. Увы, этому не суждено было случиться, и потому всё мое досталось только провинциальной кафедре второстепенных наук… Но сейчас не об этом…

Звездной росистой летней ночью, когда так неистово желтила проказница-Луна, завершились занятия на выездном семинаре ВЦСПС для актива второстепенных и вспомогательных наук. Семинар проводили в санатории-профилактории «Красный Протез». Последнее сообщение делал Виталий Николаевич в деревянном павильоне с огромными окнами, выходившими прямо на березовую рощу и ромашковое поле.

Он был очарователен! С окладистой бородой, импозантный, стройный как Зевс и могучий как он же… Из всех девчонок-семинаристок только я одна почувствовала, что Виталий Николаевич напряжен и думает о чем-то другом. Его умные и добрые глаза блуждали в каком-то мучительном научном поиске, а по высокому и выпуклому сократовскому лбу нет-нет да сбегала капелька пота из под седой и пышной шапки волос…

Я ощущала духовное соитие с корифеем, я буквально чувствовала, как он потеет этим жарким июльским вечером, и тоже потела вместе с ним: особенно почему-то в нижней части тела, где все у меня увлажнилось…

Не успев ещё закончить сообщение, Виталий Николаевич сошел с кафедры, внимательно кося своим голубым поморским глазом на меня, и быстрыми, как прогресс, шагами пошел к стеклянной двери вестибюля.

Некоторые девчонки пытались приставать к нему с вопросами, но я не была среди их пичужьей стайки: я-то точно ощущала внизу живота всю значимость мысли гения, заставлявшую его спешить в уединение, подобно Иософату, бегущему в библейскую пустыню, чтобы познать законы классовой борьбы…

Мезенцев вышел, хлопнув жалобно зазвеневшей дверью. Глупые семинаристки тут же стали болтать о своем, женском, и заигрывать с им подобными аспирантами-лимитчиками, от которых не получить ничего, кроме толстой колбасы, привезенной ими из их экологически-чистых глухих сельских углов. Но душа моя ждала принять от коллеги не колбасу лимитчика, а воздушный эфир, струящий зефир – слова и поучения великого Мезенцева…

Я видела, куда так торопливо ушел академик. Он устремился в ложбинку меж двух всхолмий, напоминавших груди лесной охотницы Дианы, в укромный уголок, где были живописно раскиданы замшелые валуны, ровесники Рюрика и аргонавтов…

Я не спешила. Я понимала – обуявшая мудреца мысль-стремление столь велика, что ему нужно восприять и породить её в тишине одиночества. Я неспешно шла по следу Мезенцева – ведь он так торопился в свою обитель, что сломал много сочных стеблей и березовых веточек…

По пути я собирала цветы, большой и ароматный букет здешней неброской, но щедрой земли, и плела венок на голову, словно для дионисийских мистерий…

Ах, эта встреча незабываема! В неровном и зыбком молочном свете полной Луны за небольшим камнем Виталий Николаевич сидел на корточках, ослабив ремень на брюках, чтобы не давило живот, чувствительный в такого рода глобальных раздумьях…

Я поняла это (я и сама часто в думах ослабляю брюки) потому, что Мезенцев немного перестарался по рассеянности и брюки почти упали к его полотняным тапкам на цветных шнурках. Его круглые белые колени вызывающе и эротично торчали из его роденовской позы мыслителя, лицо скривилось в величественных раздумьях, пот ещё более струился по его бледному челу…

Мысль гения была упруга, она формировалась из небытия почти материально, со скрежетом ноосферы: вы не поверите, но я почти слышала, как струится субстанция мысли гения, как он при этом кряхтел и сопел, тяжело дышал, словно роженица, рождая прекрасное дитя очередной величественной теории!

Я смотрела на титана, восхищаясь его красотой и роденовской позой на корточках, муками его возвышенного творчества, столь явно отражавшихся на его благородном челе с римским, но не католическим профилем. Я не нарушила бы первой этот звенящий мыслью покой, я не такая! Но, стоя в отдалении, я услышала, как Мезенцев сам – понимаете, сам! – зовет меня хрипловатым голосом. Это был голос, надтреснутый от великой думы, казалось, будто бы медитирующий на корточках под Луной в ложбинке грудей Дианы-охотницы философ поднимает большую тяжесть…

– Барменита?! Это ты?!

Я была так поражена тем, что гений знает мое имя и зовет меня по-свойски – на «ты», что вся странным и сакральным образом вспотела, и пот даже стал капать у меня из-под юбки, скопившись под третьей мышкой, той, что не примыкает к рукам…

– Это я, Виталий Николаевич! – глупым, срывающимся и девчачьим голосом, изнывая от жажды познания, сказала я. – Я не посмела бы вам мешать, но я мечтала видеть, как рождается очередная ваша глыба…

Мезенцев удовлетворенно крякнул, и что-то отчетливо булькнуло в ночи, словно большая рыба плеснула хвостом в тихом омуте моих девичьих грез. И тут случилось главное: этот величайший гений всех времен и народов, самый тактичный из всех тактиков, сказал мне запросто:

– Не бойся, Зинина, ты мне не мешаешь… Это глыбушка не глыба, глыба-то будет впереди… Что это ты мне принесла?

Он даже и не подумал подтянуть упавшие штаны, скорее всего – просто потому, что витая в высоких эмпиреях духа он вообще забыл про какие-то там простые земные штаны и земные приличия. Одна половина меня осознавала это – но другая, девичья, вопила и кричала, что Мезенцев сделал это для меня, потянувшись навстречу моему порыву!

– Что это ты мне принесла, Барменита? – спросил меня гений, слегка покачиваясь в своей неудобной для обычных смертных позе эмбриона, в которой он, несомненно, приходил в полную гармонию с космическим яйцом шумерских сказаний. – Что это, мне не видно – белена или конопля?

– Ах, Виталий Николаевич! – прощебетала я легкомысленно, уже вся отдаваясь под его чары. – Это цветы… Я собирала в роще цветы для Вас! Только для Вас!

Сказала такую интимную фразу – и вся багряно зарделась, потому что поставила в неловкое положение и свою девичью честь, и мыслителя. Что ему было на такое отвечать?

Гений – всегда гений! Он понял, что мне неловко, и пришел на помощь:

– Барменита, цветы для меня – это прекрасно, но не могла бы ты поискать для меня лопушки? Знаешь, такие, чтобы листья были побольше…

Я поняла, что этой фразой он отвергает моё поспешное обесчещивание и дает мне возможность ещё раз обдумать мое решение отдать всю себя в его власть. Восхищенная его необычным вкусом, я понеслась, словно на крыльях, искать Виталию Николаевичу букет из листьев лопуха!

Он так навсегда и остался в моей памяти: сидящий в селеновом призрачном освещении, на лоне природы, в позе космического эмбриона, на корточках, склонившись могучим торсом над коленями, бородатый, вспотевший от изобилия мыслительных процессов, великий труженик и первооткрыватель путей. Он словно бы исторгал из себя будущее страны – его идеи, рожденные в одиночестве, под Луной, должны были стать нашим завтрашним днем!

Но я оказалась слишком слаба. Никогда не прощу себе, что в предельном возбуждении я лишилась чувств от их избытка! Как я могла! Ведь он ждал меня – с лопухами, ждал, чтобы, поднявшись с корточек, открыть мне великие истины бытия и мироздания…

А я лежала одна в лесу, взмокшая во всех подмышках, особенно же в нижней, ножной, без чувств, и не могла прийти на его зов!

Так все и закончилось. Когда я пришла в себя, я поспешила к тому месту, где состоялась наша волшебная встреча, но Мезенцева там уже не было! Утром же он улетел из «Красного протеза» в «Алапаевский партизан», на слет советских селевкидов. Больше я никогда не видела Виталия Николаевича… Но память о нашей удивительно интимной встрече я сохранила на всю жизнь. Как и научную верность Мезенцеву, идеалу не только ученого, но и мужчины для меня.

 

P.S. Горько и больно говорить об этом, но когда при свете дня я нашла заветную полянку, на которой так интенсивно мечтал великий гений, нашла тот валун, на который он опирался своей десницей олимпийского бога – я с ужасом и негодованием увидела, что все осквернено! Какой-то негодяй прямо на священном для науки месте духовных терзаний Мезенцева наложил большую кучу дерьма! Хуже того! Циник испачкал в этом дерьме изорванные в клочья лопухи, те самые, которые собирал для букета Мезенцев, и разбросал их вокруг места своего святотатства! Такое надругательство над памятью и трудами Виталий Николаевича мне и сегодня трудно описывать, и я не нахожу слов, чтобы в полной мере заклеймить мерзавца:

 

Певец чужой земли и нрава,

Не мог щадить он нашей славы!

Не мог понять в сей миг безглавый,

На ЧТО дерьмо он возлагал!!!

 

Вот среди таких циничных и жестоких, бесчувственных людей жил, творил и собирал любимые лопухи в затейливые экибаны великий Мезенцев! Мог ли он помыслить, что кто-то подотрет его ботаническими изысками кал и раскидает вокруг…

Простите, я плачу… Простительно мне?!

 

© Александр Леонидов, текст, 2015

© Книжный ларёк, публикация, 2015

—————

Назад