Любовь Селезнева. Алая гвоздика

09.10.2015 19:11

Из цикла Подвиг матери

Алая гвоздика (Под прицелом)

 

Основано на реальных событиях

 

Матери моей Селезнёвой Е. И.

с благодарностью посвящаю

 

Глава 1

 

Бои шли такие жестокие, что на Воронежской земле в местах сражений без упавшей пули или осколка места не осталось. Под таким натиском врага Красная Армия спешно собралась и, забрав почти всех раненых, отступила.

– Что же это такое? Снова нужно жить под вражеской пятой? Нет уж, увольте! – Иванивна решила во что бы то ни стало эвакуироваться. Удивлялась лишь одному: почему их бросили свои же?..

Квартировавшие в её доме красноармейцы оставили солдатке полуслепую лошадку, а за хороший уход ещё и колхозную корову – кормилицу для детей. Ведь их Зорьку немцы слопали еще в первую оккупацию.

Погрузила она свое добро в бестарку, детей посадила сверху и поехала следом за сбежавшей ридной армией. Корову немцам на съедение тоже оставлять не пожелала – привязала Ночку к возу.

Отъехала Иванивна от села километров четыре-пять, как тут же на шлях налетела немецкая авиация и давай на беженцев бомбы кидать, да расстреливать сверху из пулемётов...

А беженцев была тьма – ведь пожили при фашистском режиме, нахлебались горя, намотали соплей на кулаки, больше желающих им служить не осталось. Кто на велосипеде ехал, кто корову или быка впряг в арбу или тарантас. Кто сам впрягся в небольшую тележку и тикал от немецкого «рая». Но больше всего было пеших – шли с детьми, в руках несли немного вещей в запас, да снедь в узелочке.

Но врагу было всё равно – дети, старики, калеки – стрелял и бомбил без разбора... С жутким воем ревели груженные бомбами самолёты. С гуком бабахали, взрываясь на земле, авиабомбы. Стрекотали пулемёты и автоматы, брызгами разлетались осколочные гранаты, горели вещи и люди. А тут ещё и дальняя – своя и чужая – артиллерия шума добавляла.

На дорогах началась паника: люди в страхе и ужасе искали спасения в любом укрытии – бежали в овраги, к лесу, в воронки. Но падали, тут же подкошенные пулями или осколками. Кричали раненые, плакали дети, ревела и разбегалась обезумевшая от страха и крови скотина...

Ну, кто описывал ужасы ада, тот не видел этой картины – именно здесь был настоящий ад!

В этой бомбёжке убило и каурку Иванивны: у спасительного оврага догнал её большой осколок и разворотил брюхо. Внутренности вместе с будущим жеребенком вывалились ей под ноги. Она выпучила глаза, жалобно заржала и, захрапев, свалилась, беспомощно суча ногами, поднимая клубы пыли и грязи.

Никогда не забыть виноватого взгляда полуслепой лошадки. Она словно просила прощения за всё зверства фашистов, за то, что не смогла вывезти семью. И вообще ничего не смогла. Даже спасти их от бомбежки.

«Нет, простите, – говорили её глаза, заполненные болью. – Я бы смогла, да мне не дали убийцы про... клятые... не да... ли... Уби... ли ме... ня... хррр...»

Телега перевернулась на самом краю воронки, весь скарб раскатился. Ладно, дети сумели вовремя выпрыгнуть. Залегли вчетвером в овраге вместе с Ночкой – ох, и послушница колхозная рекордистка, что досталась солдатке от армейцев. Всё понимала, и даже опасность чуяла и не бесилась, как другая скотина. Словно понимала – семью спасти, кроме неё, теперь некому.

Иванивна с детьми перетряслись, конечно, перевыли страхи, а едва улетели самолёты – запрягли в ярмо Ночку и поехали далее искать спасения. Хорошо, что хозяйственная Иванивна захватила с собой ярмо – ничего не захотела оставлять врагу. Вот и пригодилось.

Вслед семье еще долго неслось ржание, предсмертные хрипы – извинения раненой каурки. А может, это им казалось? Освободить от мучений раненую лошадку было нечем. Да разве поднялась бы у них рука её добить? И Гриша, и Рая заливались слезами невосполнимой потери – их покорной лошадки, безвинно пострадавшей от фашистов. Дети всегда очень трагично относятся к гибели своих четвероногих друзей.

Не проехала семья и двух километров, как навстречу им снова телеги и бегущие люди:

– Тикайтэ, там нимци!..

Поехали они в другую сторону, их и оттуда повернули – враг в трёх километрах отсюда вперед прёт...

Остановила Иванивна свою телегу у самого высокого, красивого дуба, вырыла под ним ямку, закопала в неё все документы и архивы, и все дорогие семейные реликвии, запретные бумаги. (Почетные грамоты Пети и сына за успехи в школе с портретами Сталина, книги о Ленине и вожде, альбом карикатур про Гитлера и многое другое, за которые фашист мог голову оторвать.)

Затоптала она ямку босыми, с потрескавшимися пятками, ногами: последнюю её обутку, привязанную к задку телеги для пущей сохранности, в клочья разорвал осколок мины. Так и шагала босиком. Но крестьянке к тому не привыкать. Шла, вспоминая мирные вечера, когда возвращались они из райцентра с ярмарки и вечеряли под прохладой этого шикарного дуба.

...Развернет она, бывало, на шелковой траве вышитый рушничок или самотканую холстинку, разложит на ней пахучие ржаные скибки хлеба в центре, вокруг разложит варёные куриные яйца, головки лука с пером, да соль в узелке развяжет. Разрежет на шматки копченое сало, мясо отварное, уложит в рядок разваренные зубастые кукурузные кочаны, густо подсоленные. Похрустят они в теньке нехитрый крестьянский харч, запьют молочком из глечика, а уж затем окунут ноги в холодную криницу, что сразу за дубом в лощине выбегает, напевая весёлым ручейком. Умоют запотевшие лица – усталость как рукой снимет и прохлада эта, и вода. А главное – шатровая сень дерева от жары укрывала.

Здесь же, под этой шикарной сенью, Петя её всегда ласкал. Откуда бы они ни шли или ехали вдвоём домой летом, а здесь обязательно останавливались. Подлесок закрывал влюблённую пару от посторонних глаз, а уж трава тут росла удивительно мягкая – дуб-то рос в парке самого графа Пидельского, некогда известного в волости ботаника и огородника. Где уж он достал семена такой мягкой травушки, неизвестно, только постелью она стала не одной паре влюбленных.

Петя с гордостью часто ей говаривал, что под этим дубом родители его зачали. Так что и они следовали примеру предков, пока стреноженная колхозная лошадка неподалёку хрумкала шёлковую травушку.

Под пеклом немилосердного солнца Евдокии вспомнились жаркие речи любимого мужа, всплыли подробности всех их поддубных привалов с ласками в необыкновенной страсти.

– Дуняша, ласточка, желанная моя! – чудился ей нежный шёпот Пети...

Она невольно вздохнула, проглотив слюну бывалых нежностей. Хоть и не кстати вспомнилось, а приятная истома прокатилась по соскучившемуся без мужниной ласки телу. Даже в пояснице вдруг заломило, и сердце забилось птахой в клетке. Петя у неё был сильный и страстный, а уж ласковый до чего! Заласкает, бывало, до того, что сознание помутится. Будь это на душистом сеновале, или в телеге со скошенной травой, или дома на раскидистой деревянной кровати в пуховой перине... Так в ласке и неге все ночи воробьями пролетали...

Встреть она его сейчас, эх и оторвались бы они под этим дубом от всей души за все эти долгие месяцы вынужденной разлуки. А потом бы остальные пять километров до дома в разговорах, играючи добежали бы...

«Господи, вокруг война, а у меня такие крамольные мысли». Думала Иванивна, шла и шла, глотая слюну сладких воспоминаний. «Де ты, любимый муж мий? И я, жинка твоя, и дитки наши, тай дубочек наш нас чикае – не дочикаетьця...» Глаза женщины невольно подёрнулись горестной слезой.

 

Глава 2

 

Женщина шла по войне, брошенная войною же в самое её пекло, и всё оглядывалась и оглядывалась на величавую высоту и кудрявость дубка. Приметное место. И детям наказала запомнить этот самый высокий дубок за деревней, чтоб когда надо – выкопать документы без проблем.

Дети-то схрон запомнили, но и фашист не дремал – опять стая стервятников налетела, давай кидать бомбу за бомбой. Да прямой наводкой в этот кудрявый, могучий, красивый дуб! Будто только в него, проклятый, и целился.

Только комлем вверх он взлетел, как пушинка, на высоте распластав свои шикарные ветки-крылья, и со свистом жахнулся оземь... Только разлетелись вокруг его незрелые детки-желуди. Так одним махом была погублена будущая дубовая роща...

– Всю расейскую красоту губят, гады! – прошептала женщина сквозь слёзы, бесконечно сожалея об утрате счастливейшего своего места на земле. И поторопила Ночку, желая до темноты найти где-то пристанище, чтоб детей покормить да малую перепеленать.

А малая тем временем в конвертике верещала, заходилась плачем, как уж её сестрёнка ни колыхала. Сердце матери щемило, лицо кривилось жалостью к детям, да сейчас было не до их плача. Плач не смертелен. Сначала удрать бы из этого ада, увезти детей.

По дороге Иванивна подсаживала в бестарку приморившихся стариков и детишек – ну, как не остановиться и не подсобить слабым? Сама шла рядом, оставляя в пыли широкие следы босых ног. Ведь корова – это тебе не конь. Она галопом и рысью долго не пробежит. Да и тяжело ей – стельная ведь – посочувствовала она как женщина женщине.

Ехали они в третью сторону, но и там их застала бомбёжка, и там такие же лётчики стреляли в безоружных беженцев, словно на передовой во врага. С земли были видны улыбающиеся от злорадства пилоты, что на бреющем полёте стреляли по беззащитным бегущим людям, будто в зайцев на охоте...

Иванивна еле успела корову от ярма освободить, да увести в овраг – кормилица ведь, спасительница.

Зарёванная десятилетка Рая бежала к оврагу, в ужасе согнувшись в три погибели. На плече она тащила сестрёнку, держа её за ноги. Пелёнки растрепались на бегу, их ветер полоскал, как белые флаги. И эти флаги были видны за версту. Головёнка ребёнка болталась за её спиной и стукалась о худенькую спину няньки, словно подгоняя бежать ещё быстрее.

Двенадцатилетний Гриша бежал от пуль, не бросив корзину с провизией и узелок с пелёнками сестрички. Как же он бросит вещи, если ушедший на фронт батько оставил сына за себя хозяином и защитником семьи?..

Внезапно впереди него совсем недалечко взорвался снаряд в кем-то кинутый бачок с керосином. Огненные брызги облили бежавшую искать спасения девчушку, и голубенькое её платьице вспыхнуло факелом, быстро перекинувшись на русые косички.

Гриша хотел было догнать девчонку, чтоб накинуть на неё выхваченную из узла пеленку сестрички, но живой факел помчался от него с непредсказуемой скоростью. Горящие люди всегда убегают необычайно быстро...

Ослепшая от ожогов и дикой боли девча на бегу наткнулась на копну соломы. Видимо, обрадовалось спасительной преграде, да только напрасно – сухая солома тут же заразилась её огнем и вспыхнула спичкой, поглотив в своём безжалостном пламени горящую юность...

Несмотря на бомбёжку, летящие осколки и пули, на смерть вокруг, подросток остановился, не в силах сдвинуться с места – так его потрясла мгновенная трагическая гибель сверстницы!

Мать окликнула сына, и паренек вышел из ступора. Побежал к семье, без конца оглядываясь на горящую копну. Он не мог поверить, что так бывает. Если бы он, Гриша, прибежал на это место на полминутки раньше, то такая же участь ждала бы и его...

Как же близка смерть на войне! Мальчик понял это только сейчас, снова убегая от неё. Да кто его знает, может, он приближался к ней, костлявой, все ближе и ближе?

Стало очень страшно. То бомбы взрываются со всех сторон, то стрельба сверху. А то, глядишь, обезумевшая от страха скотина затопчет. Или разлетающиеся вещи жахнут по голове. Да и осколки летят не глядя... Как тут уцелеть?

Крики в панике бежавшей толпы, ищущей спасения хоть за соломинкой. Безумный ор перепуганных насмерть детей и раненых... Кричат, зовут помочь, а помощи ждать неоткуда...

Гриша бежал от смерти, от жуткой гибели, на век замечая творившееся вокруг...

...Вон тому хлопчику то ли пули, то ли осколки, то ли огонь взрыва ослепил глаза и он, ничего не видя, ползает по земле, прося помощи, защиты и спасения... К сожалению, ему уже не поможет никто...

...Или чем помочь этому бородатому старичку, которому полоснувшим осколком, словно бритвой, по самое плечо отрезало руку? В запале он торопливо поднял ее из пыли, и по инерции бежал вперёд. Оставшейся рукой он прижимал к груди дорогую окровавленную ношу, не в силах смириться с её потерей, будто он мог приладить её на место после бомбёжки. Из плеча по ноге рваной штанины стекала кровь, и за дедом стелился алый след...

Разве в силах он, мальчишка, вернуть руку дедушке?.. Да уже и никто...

...Грише страшно было пробегать и мимо вон той полной моложавой жиночки, которой оторвало обе ноги и она в агонии умоляет избавить её от мучений. А чем он мог ей помочь? А она голосит, зовёт, умоляет пробегавших мимо:

– Люды добри, добыйте мынэ! Добыйтэ, за Бога ради! На що мини без ножинькив житы-ы? Кому я, калека, теперь здалася?.. – голосила несчастная инвалидка, истекая кровью. Но кто в этом кошмарном грохоте услышит сей жуткий призыв? А если и услышит, то разве исполнит?..

Гриша слышал обрывки многих жутких обращений. Ему хотелось бы всем помочь, но он не знал как. И он не мог отстать от семьи, от матери. Она кричала, звала, приказывала «бежать скорее, а то нимцы летять на новый заход». И этот новый заход обрушил шквал взрывов, сотряс землю. Она вздыбилась так, словно внутри её ворочался могучий великан. Взрывная волна пушинкой подхватила мальчишку и понесла, то поднимая, то опуская ниже, но не бросая наземь.

Нет, страха в нем не было. Наоборот, в первый момент было какое-то смешанное чувство полёта. Такое чувство испытывал он на огромных качелях своего крестного батьки там, в довоенном лете, когда на высоте захватывало дух, а скатываясь вниз, душа проваливалась в неописуемый восторг. Этот его вынужденный полёт продолжался какие-то секунды, может, и минуты. Времени он не помнил, но понимал, что сейчас неведомая сила его куда-то приземлит. Куда? В костёр огня впереди? В глубокую воронку позади? Посадит на кол или засыплет барахлом и землёй в воронке?.. У мальчишки дыбом встал чубчик на голове и мурашки-таракашки прокатились по телу. Очнулся парнишка в куче барахла на распоротой перине...

Выплёвывая изо рта пух, щекотавший нос и уши, он поднялся и с ужасом обнаружил себя рядом с толстой ногой в парусиновом полуботинке. Она лежала у самого его носа и спасённый видел, что нога была еще жива, она... шевелилась! Шевелилось, как живое, вокруг всё неживое. Он, пионер, даже машинально перекрестился, удивляясь чуду живости ноги вне тела и что сам остался цел и невредим.

За летящим пухом и пылью дальнейшее движение нельзя было рассмотреть. Но его взгляд неотрывно был прикован к чужой женской ноге. Где-то он уже видел такой полуботинок? Где? Ах, да! Это нога той жиночки, что на обочине дороги в стенаниях валялась, умоляя её добить. Где же она, сама хозяйка этой ноги? Гриша оглянулся по сторонам и на месте, где недавно голосила та инвалидка, увидел огромную дымящуюся воронку... Кто же услышал её дикую мольбу – Бог ли на небе, или немец с того же неба?..

Потрясение было столь велико, что мальчишка даже не осознал удачи своего спасения. Он в один миг поверил в Бога, спасшего его от верной гибели, и припустился бегом – геть от этого проклятого места, геть, геть! Только что заживо сгорела гарненька девчушка, и вот новая жертва пала на его глазах. Сколько можно смертей! Господи, куда ты смотришь? Почему ты такое допускаешь?..

И хлопец бежал к своей семье сквозь всю эту кровь, стоны и боль... Словно в кинокадрах, бегут, мелькают мимо него искаженные страхом лица раненых и бегущих. Никто никого не спасает. Никто никому не помогает. Это закон паники.

Это жуткий закон толпы.

Это жестокий закон бомбежки, войны, вынуждавший людей стать такими в естественном порыве самовыживания. И этот закон называется «спасайся, кто может!»

Вот весь кошмар, творимый фашизмом!.. Вот апофеоз войны и весь её ужас...

Всё это видит перепуганное военное детство. Видит для того, чтобы рассказать о нем впереди живущим...

Наконец, семья спряталась от врага в глубоком яру, прилегла за боками коровы. И тут лёжа, все облегченно вздохнули: может, в этой заросшей кустами глубине за большой тушей коровы их врагу не увидеть?..

Да только немцу-то сверху виднее! Низко пролетая над яром, он хладнокровно полоснул по корове очередью смертельных пуль... Кровь так и брызнула фонтанами на лежащих за нею людей. Бедная раненая скотина вздрогнула и так жалостно посмотрела на хозяйку, словно спрашивала:

– А меня-то за что? Я же никому не враг, я – просто корова...

Семья, вся красная от коровьей крови, в мгновение ока откатилась от убитой любимицы в кусты, но и там лётчик их увидел: охотился, как за зайцами.

На другом круге летчик метился уже в людей. Одна из немецких пуль вонзилась Рае в ногу. Девчонка дико взвизгнула, села, схватившись за рану, но мать быстро сняла с головы платок, зажала им рану, кинув при этом девчонку наземь, и прикрыла дочку собой. А летчик уже разворачивался в новом круге. Мать приказала детям лечь на спину, распластав руки и ноги, преставившись мёртвыми. Этим и обманули фашиста: покачивая крыльями, фашист улетел довольнёхонький: управился с беззащитными, шоб тиби грыцю!..

А разве не страшно так вот лежать на земле, глядя в поблекшее небо, с которого на тебя вот-вот обрушится смерть?

Страшно. Конечно же, страшно... Еще как страшно!..

– Мамочка, мамо, шо ж це нимци вытворяют з людями? Хиба в ных серця и жалисти немае?– заикаясь, спрашивала у мамки обомлевшая от ужаса дочка, переставая выть от боли в ноге.

– У нимцив, може, е и сэрце, и жалисть е, а вот у фашиста и у войны цего немае, диточка моя! – мудро ответила мать, завязывая хустыною рану дочери. Только что она решительно выдернула горячий осколок из ноги дочки, и с проклятием забросила его далеко назад.

 

Глава 3

 

Маленькая Любочка на руках брата тоже слушала этот диалог. Большими синими глазёнками она уставилась на братика, словно удивляясь слезам в его небесных глазах. Мол, такой большой, а плачет. Из солидарности, что ли, она горько скривилась и заорала благим матом. Гриша испуганно передал сестричку матери и отвернулся, размазывая слезы по грязным щекам. В нем еще увереннее зрело стремление сбежать на фронт, чтоб отомстить и за убитую учительницу, и за раны мамки и сестры, и за всех встреченных калек, и за ту сгоревшую девчонку – за всех, за всех он будет безжалостно стрелять во врага, до последнего патрона!

Побросав скарб, семья выбежала на шлях, где на мотоциклах и машинах ехало начальство и партийное руководство села, спасая партархивы, и где торопились покинуть опасность лошадные земляки. Стала Иванивна им голосовать, останавливать, кричать, прося, чтоб хотя бы детей взяли в повозки, или в кузова полуторок. Немцы-то вот-вот догонят и поубивают всех. Но куда там!.. Никто не остановился: моторы, урча и обдавая женщину клубами пыли и смрадом выхлопных газов, мчались со скоростью ветра. Мотоциклисты и подавно пулями пролетали мимо. Лошадей же возницы хлестали кнутами или погоняли палками почем зря, чтобы быстрей бежали, чтобы спасли их от смерти, чтобы довезли до спасительной тишины и покоя. Да загнанных и перепуганных лошадей вряд ли уже можно было остановить. Они неслись галопом, не разбирая дорог, перегоняя волов и коров. Часто телеги переворачивались в ямах, на кочках, на прочих преградах. Лошади рвали постромки и, бросив свалившихся хозяев, безумно мчались куда глаза глядят...

И вдруг женщине пришла в голову сумасшедшая мысль: а что, если поймать одну лошадь?.. Все равно без хозяина... Тогда она с детьми сможет удрать подальше от бомбёжки и вырваться из окружения!

Стала Иванивна бегать за лошадьми, но они упрямо от неё шарахались. Тогда она встала на пути одного крупного жеребца:

– Тпрру-у, окаянный! Тпрруу, карий! Стой, проклятый! Стоять, грыцю тоби! – лихо кричала она привычные лошадям деревенские ругательства. Она крыльями раскрыла руки, загораживая ему дорогу, но конь пробежал мимо, едва не сбив женщину остатком оглобли. Она вцепилась в этот обломок и побежала за карим, но их скорости не совпали и женщина свалилась в пыль. Сильный конь поволок женщину вперёд, и тело её билось о камни, проваливалось в колдобины. Но женщина не сдавалась, а упрямо уговаривала коняшку остановиться, успокаивала его ласковыми словами.

В запале Евдокия даже не обратила внимания на изодранный бок и исцарапанные ноги в крови, и как бы не чувствовала щемящей боли: боль физическая сейчас была не в счёт.

Быстро перебирая руками оглоблю, она подтянулась к холке коня и смертельной хваткой вцепилась сначала в дугу, а потом поймала удила и побежала рядом. Затем подтянулась и, оседлав оглоблю, прыгнула на неё, крепко обняв обломок ногами. Таким образом закрепившись, она одной рукой цепко вцепилась в хомут, а свободной рукой погладила потную морду скачущего коня, почесала его чуткое к ласке ухо, и лихорадочно – жарко, скороговоркой зашептала некогда слышанный от цыгана заговор, который, как он утверждал, остановит любого коня:

– Именем Самого! Силам земным повелеваю. Три силы света, три силы тьмы. Абара! Ад под моей ногой, Именем Сатаны! Абара! Закаменей передо мной!

Конь, тяжело дыша, сначала внимал её ласкам, но при последних командных словах этого древнеиндийского заклинания вдруг – о, чудо! – встал как вкопанный, тяжело дыша и верча обезумевшими глазами.

Гриша уже бежал навстречу, надеясь как-то помочь матери. Ему представилась удивительная картина: скачущий галопом испуганный конь; на огрызке оглобли каким-то образом примостилась его мамка, одной рукой крепко вцепившись в съезжавший хомут, другой рукой она чешет коня за ухом... А конь мчится и мчится. Мама в любой момент может слететь с неустойчивого сидения и попасть под копыта скакуна. Тогда... Тогда он её растопчет... Надо бежать спасать мамку! Но конь вдруг остановился! Как так? Почему? Удивляться и вникать в это видение было некогда. Главное – конь пойман!

Охая, мать опустилась на землю, а парнишка, ни слова не говоря, привычно отвязал обломок оглобли, крупом завёл жеребца к возу и быстренько запряг в свои оглобли. Конь был спокоен и покорно исполнял все команды мальчика.

И лишь погрузившись в бестарку, управляя вожжами с передка, а ногами упираясь в оглобли, сын с гордостью подумал о матери: русская, Некрасовская женщина: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт!» Что в горящую избу его мать смело войдёт, он не сомневался, коня же вот на скаку остановила! И пусть вокруг взрывалось, стрелялось, пусть выла, стонала и кричала война, а мать и сын уже ехали, увозили прочь от неё детей и скарб. Мальчишка умело правил вожжами, понукал карего, поторапливал, а мать, трясясь на ухабах, кое-как заматывала в тряпицы свои раны.

Может, так бы и доехали до какого-нибудь спасительного места, ведь в какой-то паре километров зеленел лес. Но беда словно гнала от них удачу и свалилась новой: взорвавшийся впереди воза снаряд всполошил карего и он, испуганно заржав, резко шарахнулся в сторону, и припустил галопом напрямик к крутому яру. Напрасно Гриша орал «Тппррру!» и повис на вожжах: обезумевший конь нёс их к неминуемой гибели. Телега телепалась, подпрыгивала, в любой момент могла перевернуться.

Иванивна с ужасом поняла это жуткое положение и не растерялась: бывало такое и в мирные дни. Ловко наклонившись, она, как лассо, умело накинула на морду коня чёрную холстину: закрыть глаза лошади, и она растеряется, покорится. И карий остановился в одном шаге от крутого склона яра. От резкого поворота и торможения телега круто повернулась, перевернулась, вытряхнув все содержимое. Перевернувшись в другой раз, снова накрыла собой людей и вещи. Порвалась упряжь, лопнули постромки. Телега одним колесом зависла над яром. Лишь, устремясь в дымное небо, впустую крутились колёса...

А коня уже ничто не могло сдержать – он был увлечен вниз крутояром. Вслед на него полетели камни, какие-то коренья, взметнулась пыль. Заржал на прощанье карий, кувырком устремляясь в далёкое дно Чёртова яра – яра своей кончины...

Только Гриша успел спрыгнуть наземь, остальные члены семьи остались под телегой. Приподнять её слегой Грише стоило больших усилий, но, слава Богу, все были живы!

– Господь хранит нас! – перекрестилась Иванивна, выползая из-под телеги и тяжело поднимаясь на окровавленные ноги. Рая от испуга потеряла дар речи. Только младшая её сестрёнка орала на весь белый свет, извещая его о том, что она тоже жива!

 

Глава 4

 

Иванивна с сыном, надрываясь, кое-как оттащили телегу от бровки обрыва на безопасное место, поставили бестарку на колеса. Освободили её от скарба наполовину, положили в неё раненую Раю, рядом – грудную, впряглись с сынишкой в оглобли. И так хорошо под горку покатили, думали – всё, вырвались из окружения!

Ан, нет – вон они, враги, на мотоциклах им навстречу. Тьма-тьмущая мотоциклистов перерезала им дорогу. Все беженцы, в том числе и лошадные, были вынуждены отойти к оврагу. Всё! Дальше хода нет. Окружены. В мешке... Все жители деревни сюда собрались вместе с уцелевшим скотом, расположившись по двум скатам заросшего будылём неглубокого яра. Не было здесь только деревенских мотоциклистов и автомобилей – может, успели вырваться? А может...

Жара продолжала нещадно палить. Завяли даже упрямые вётлы, низко склонив свои грустные косы. Солнце высушило вечно журчащий живительными ключами овраг. Только на его дне было влажно и скользко. Но воды и лягушек не было. А самую бровку яра украшали бледно-лиловые колокольчики, да веселыми крохотными огоньками сверкали крошечные алые гвоздики.

После пережитых бомбёжек и расстрелов с неба, после жуткой погони во спасение, после перенесённых страхов чужой и близкой, своей, смерти, на такой жаре истомлённые люди пропадали от жажды. Особенно дети. Им было всё равно, что вокруг смерть, кровь и война, что со всех сторон их сторожат автоматы немцев. Они истошно исходили от крика, выклянчивая у старших хоть капельку воды. Некоторые, сомлев, падали в обморок, теряли сознание. Сплошной рев перепуганного детства заполнил спасительное убежище – овраг.

Шершавыми, пересохшими от смаги губами шепотом просила у матери воды и раненая дочка Иванивны. Рая лежала в телеге вся в огне – то ли от раны, то ли от горячки с неба, а может, от всего пережитого кошмара у дивчи пропал голос. У Гриши тоже был кислый вид. Облизывая пересохшие губы, он уже зыркал глазами, где бы самому глоточек водицы добыть? Просился у матери сбегать с глечиком до криницы, но она его не пустила: мальца ведь могут убить! А есть ли в мире тяжелее пытка, чем терять своих детей? Пить хотела и сама Евдокия. Но она-то потерпит, а вот детей напоить – святая обязанность матери. Нет, она больше не в силах нести эту пытку, она не может спокойно смотреть на муки жажды своих и чужих детей!

Видя, что никто не собирается добыть воду, Евдокия Иванивна отвязала от задка бестарки цебарку (ведро) и пошла в гору. Знала, что там есть и криница, и журавель недалече. Да и ручей за леском шустро петляет. Когда поднялась по косогору, то увидела у журавеля автоматчиков – немцы словно ждали её: стояли с закатанными рукавами, широко расставив ноги. На головах рогатые каски – ну, чертяки, как есть сатана! Сердце её предательски ёкнуло, но отступать было поздно. «Будь что будет!» – решила она и пошла навстречу то ли смерти, то ли жизни. Вода и воздух – вот без чего невозможна жизнь на нашей планете. Враги это учли. Они знали, что люди придут за водой, потому и расставили у её источников пикеты.

Иванивна не подала вида, что напугана. Шла смело, жестами показывая немцам, что кроме ведра у неё ничего нет, и что она хочет только напоить своих детей.

– Kinder? Der Sohn? Дas Мeidchen? – переспрашивали автоматчики. – Jia, jia, die Frau! Фоту прайт мошна. Jia, jia – повторяли они задавалистое «я» без конца. – Пить фота? Jia, jia! – И солдаты расступилась.

Женщина прошла сквозь вооруженный строй врагов смело, хоть по спине гуляли мурашки. Решительно склонила палку журавеля в каменное жерло, окунула измятое ведро в колодец, достала чистую, прохладную воду и перелила серебряное мокрое богатство в своё ведро. Снова спокойно зацепила журавель за крюк, парою горстей воды сполоснула грязно-красное распаренное зноем лицо, вымыла руки, а остатки воды с удовольствием выплеснула на израненные грязные босые ноги. Вода приятной прохладой отозвалась в каждой клеточке истомлённого тела. Правда, царапины защипало, но это ничего, зато они отмылись от грязи. Затем она так же не спеша достала ещё ведро воды и снова бережно долила воду в своё ведро, не пролив ни капли. За её неторопливыми действиями с любопытством наблюдала замолчавшая толпа врагов.

– Дякую, щиро дякую! – поблагодарила она рогатых чертей и на ватных ногах побрела к оврагу, ожидая всего. Может, возьмёт, чертяка, и выстрелит в спину. Или в ведро. А что? С них станется... Лётчик же охотился за ними в том овраге, и эти могут...

В ожидании выстрела она похолодела. Словно прощаясь, словно в последний раз взглянула в вылинявшее от зноя небо – цвета своих глаз. Словно впервые увидела родную с детства картину. Почему-то в памяти мигом промелькнул упавший с неба шикарный дуб, под которым она зарывала документы. Дуб её бабьего счастья. Она просто представила ту его боль падения с высоты, и ей стало больно-больно в груди. Потом перед глазами промелькнули убитые и раненые люди на шляху... Та девчонка, сгоревшая факелом... Лошадь с распоротым брюхом и убитая корова-рекордистка... И от этого ей стало еще больней.

Наконец, взгляд женщины зацепился за овраг, где её ждали дети. На левой его стороне в изумрудном мареве островка трав алым огоньком на лёгком ветерке металась маленькая гвоздика. Вот сейчас грянет выстрел, и огонёк погаснет навсегда...

Так и вышло – короткая автоматная очередь раздалась за её спиной. Но почему женщина не почувствовала боли, толчка? Ах, да, пули просвистели над её поседевшей враз головой. Она, словно споткнулась об эти выстрелы и на миг остановилась – всего на миг. И пошла дальше. Даже не оглянулась. Знайте, каты: нас не так-то просто запугать! А немцы дружно загоготали ей вслед.

С берега оврага на неё были устремлены десятки пар жаждущих глаз. При выстрелах по оврагу прокатилось дружное «оох!» и все залегли. После хохота немцев волна залёгших выпрямилась. Первыми навстречу водоноске встали лошадные мужики, что проезжали мимо этой женщины с детьми там, на шляху. Тогда они бросили её, женщину, на произвол судьбы на опасной дороге в тот страшный момент жизни и смерти, бросили среди пуль и взрывов... Бросили солдатку, предали её детей, а сейчас хищными руками выхватили из её смелых рук воду.

И пошло ведро гулять по оврагу. К воде тянулись детские запалённые рты. Старушонки и старики протягивали к ведру свои сухие, натруженные руки. Но главное – больше всех хотели напиться мужики... Это её больше всего убивало, убивало хуже страха, что только что пережила по дороге в яр. Стояла, огорошенная, не в силах сдвинуться с места и провожала взглядом ведро, которое торопливо рвали из рук друг у друга её односельчане, все дальше и дальше отдалявшие воду от её детей... До них не дошло не то что глотка, даже капли...

– Эх, вы!.. – глотая комок в горле, только и смогла жинка вытолкнуть обиду из души. Вырвала из бессовестных рук пустое ведро и решительно, даже зло снова пошла за живительной влагой! Шла и думала: вот дадут им немцы воды, а потом под хохот шарахнут из автоматов – и нет населения деревни...

 

Глава 5

 

Немцы встретили её любопытными взглядами, дивясь смелости русской женщины:

– Оу! Die Rusisch ist Die Frau – es muttig ist der Mann? Der Reske? (русская женщина – это смелый мужчина? Богатырь?) – потешались они над Иванивной, при этом отдавали дань её мужеству. Она, не понимая их зубоскальства, но чувствуя его исподволь, отвечала «я, я» – т. е. соглашалась, чем вызывала новые взрывы хохота в строю немцев.

На этот раз со смелой фрау говорил прибывший стройный офицер. Заложив руки назад, он с пятки на носок перекатывался взад и вперед.

– О, браво, русише фрау! Браво! Ви снофа пришёль за фота? – Офицер усмехнулся в кокетливые усики. – А почему не итёт са фода ваш храбри рус Иван?.. – Франтовато-изящный немец перестал качаться и стал поигрывать пистолетом. – О, ваш, как ето?.. Der Reske... Ммм, богатыр Иван на печка сиделься? – Он игриво посмотрел на хохочущих солдат и сам раскатисто рассмеялся.

Насладившись злорадством, офицер перешел на изложение своего ультиматума:

– Неси фода киндер послетний рас и говорить всем, чтоби возвращалься Naсh Hausе. Дом... Дома... э... домой. Мы, зольдатн Вермахта, с мирный население не воеваи, .– офицер подошел к ней ближе, сверля глазами «парламентёршу». – Нас боица ни ната. – Перекидывая оружие из одной руки в другую, он более строго заявил:

– А если не хочу... э-э, не хотит Naсh Hause, сфоя дерефня, тогда мы застафляйт. Пуф-пуф!.. Фам понять меня? – И для убедительности наставил на женщину блестяще-вороной пистолет.

«Ага, оно и видно, як вы з нами не воюете. Знаем уж. Чего тут понимать-то?» – подавила усмешку Иванивна, еле отводя взгляд от оружия, но закивала головой, повторяя известное «я, я». Взяла воду и пошла к оврагу. Вдогонку водоноске, как и в первый раз, над головой прозвучала короткая автоматная очередь. Женщина с кривой усмешкой оглянулась. Офицер кричал стрелявшему что-то явно неодобрительное. Виновный вытянулся перед командиром в струнку и, видимо, оправдывался.

«Хочет, видно, показать, что с нами он не воюет...»

Перекинув ведро в здоровую руку (та бомбежка не пощадила её руку, пропорол-таки осколок от локтя до пальцев борозду), Иванивна заторопилась обойти овраг так, чтобы донести воду сначала своим детям. Все попытки отнять ведро она строго пресекала. Напоив своих детей и набрав в бутылку воды для малышки и раненой дочки, она передала ведро соседней девчушке, попросив всех много не пить, а оставлять другим. Так по цепочке ведро обошло стан жаждущих.

Накормив грудью ребенка, Иванивна передала слова немцев односельчанам. Что тут началось!

– Предателька!

– Ты снюхалась с фашистами!

– Воны тебя пидкупылы! За цебарку воды продалась?

– У, нимецька пидстилка!

– Ты агитируешь нас за фашистив? Тому не бувать!

– Мы не пидем у село! Мы не рабы! Вже булы пид нимцем, знаемо!

Удовлетворившие жажду селяне галдели, как на ярмарке, оскорбляя женщину ни за что, ни про что. А Евдокия Иванивна не обиделась. Только и сказала:

– Ну, раз не хочете вертатись до дому, давайте тут-ка и жить будемо. – И не удержалась от язвинки: – Настроим шалашей з бурьяну, як на бахчи, диток на траву уложимо...

Её грубо перебил бородатый дядько:

– Ты, тётка, не ершись, а иди и скажи своим немцам: пусть они сначала из нашего села уйдут, мы тогда по домам и возвернёмся.

«Интересное кино, – подумала Иванивна. – Немцы таки ж мои, як и твои. Если ты такий вумный, то сам иды до их и скажи. Чого ж ты за бабью юбку ховаешься?» Но в эту справедливую мысль встрял испуганный мужичок:

– Ны возвернемось, так воны ж нас враз порешають! Перестреляють! Перевишають! – вдруг взвизгнул он и заорал громко, звонко, так, что слышно было не только немцам у колодезя, но, наверное, и на передовой. – Бачьте их скильки! И вси с воруж-жье-эм!... Поубива-аю-ють!..

– Поубивають? – усмехнулся бородач, перебив визг старикашки. – Как бы не так! А кто их тогда кормить-поить будет? Кто им окопы рыть станет? – победно оглядел толпу умник. – То-то же!..

«Да чи первый раз фашистяки наше село беруть? – хотелось Евдокии ответить спорщикам. – Два раза драпали от нас и щас их скоренько наши пид зад коленом в Неметчину угонють. Рассею ще никто не побеждав!» Так гордо и смело хотела она закричать во всю мощь своего сильного голоса, но, наученная горьким опытом прошлых оккупаций, остереглась и только тихо уронила:

– Недолго им уже хозяйничать... Наши уже близко...

Но гневные слова женщины потонули в гвалте, шуме и криках. Селяне заспорили – возвращаться им в село, или тут смерти ожидать? Свару оборвала стрельба. Толпа, умолкнув, застыла. Две роты автоматчиков, не дождавшись добровольной явки рабсилы, с двух сторон спускались в овраг, стреляя поверх голов окруженцев...

...А наверху выгоревшего от зноя оврага в изумрудном мареве островка трав на лёгком ветерке алым огоньком металась маленькая одинокая гвоздика...

 

июнь 2010 г., Башкирия

 

Историческая справка:

 

КУРСКАЯ БИТВА, 5 июля — 23 августа 1943, во время Великой Отечественной войны. В оборонительных сражениях в июле советские войска Центрального и Воронежского фронтов (генералы армии К. К. Рокоссовский и Н. Ф. Ватутин) отразили крупное наступление немецких войск групп армий «Центр» и «Юг» (генерал-фельдмаршал Х. Г. Клюге и Э. Манштейн), сорвав попытку противника окружить и уничтожить советские войска на т. н. Курской дуге. В июле-августе войска Центрального, Воронежского, Степного (генерал-полковник И. С. Конев), Западного (генерал-полковник В. Д. Соколовский), Брянского (генерал-полковник М. М. Попов) и Юго-Западного (генерал армии Р. Я. Малиновский) фронтов перешли в контрнаступление, разгромили 30 дивизий противника и освободили Орел (5 августа), Белгород (5 августа), Харьков (23 августа).

 

(Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия)

 

© Любовь Селезнева, текст, 2015

© Книжный ларёк, публикация, 2015

 

СЕЛЕЗНЁВА Любовь Петровна (Люба Рубик)

По профессии режиссёр. Пишет стихи, песни, юмор, прозу детям и взрослым.

Автор более 500 публикаций в СМИ России и СНГ. Филателист.

Автор книг «Загадки и шарады в стихах», «Карусель», «Поэма о добром слове», «4 побега», «Юморина от Любавы», методического пособия.

Участница 12 сборников стихов и прозы. Автором выпущено 8 электронных книг-листалок.

Член Союза журналистов России и Башкортостана.

Лауреат и член клуба «Слава Фонда» Международного Фонда ВСМ.

http://www.stihi.ru/2013/05/20/8741

Победитель творческих конкурсов, в том числе Всероссийского конкурса «Поэты третьего тысячелетия» (г. Краснодар) и Башкирского телевидения (г. Уфа) и многих др.

Лауреат и победитель конкурсов Международного Фонда ВСМ (проза).

Лауреат именного конкурса Артемова Международного фонда «Великий странник молодым», 2011 г.

http://stihi.ru/avtor/selesneva

Лауреат конкурса-гиганта «Миниатюра», 5-й тур.

Лауреат Международного фонда «Великий странник молодым», 2011 г.

http://www.stihi.ru/2010/06/12/5779

Лауреат международного конкурса ВСМ «Дверь в ночь», 2012 г, 1 место (проза).

Автор, Дипломант  и Лауреат именного конкурса «Дети войны» Международного Фонда ВСМ, 2013 г., 2 место.

Магистр Международного фонда ВСМ, 2011 г.

Номинант на Национальную литературную премию «Поэт года 2013, 2014, 2015, 2016».

Номинант на Национальную литературную премию «Наследие 2014, 2015, 2016».

 

Номинант на Национальную литературную премию «Писатель года 2015, 2016».

—————

Назад