Ромуальд Сайков. Мезенцев - наше всё!

27.03.2015 09:05

 

Из цикла «Мезениада»

МЕЗЕНЦЕВ - НАШЕ ВСЁ

…Похмелимся ли?

(воспоминания Ромуальда Архитектуровича Сайкова о В. Н. Мезенцеве)

фельетон

 

Незримые симпатические нити связывали издавна наш дом Сайковых с особняком, стоящим на Пахре, в дачном поселке Коробки. В Астрахани в 7867 году (от сотворения мира) мне явился сборник работ Виталия Николаевича Мезенцева. Каждая страница его тезисов горячо обсуждалась у нас в писательской среде, притягивала к себе неожиданностью, правдивостью и научной глубиной.

Я вспоминаю, что после смерти Алексея Максимовича Горького, когда все мы, писатели-прихлебатели, на радостях сильно поддали (потому что у Горького была тяжёлая рука и тяжёлое детство), мне отчего-то стукнуло в похмельную голову пригласить к нам в Союз писателей Виталия Николаевича Мезенцева. Я зачем-то просил его от имени руководства страны (к которому он тогда не имел ещё прямого отношения) возглавить осиротевший Союз писателей СССР.

Ответ был отрицательный. Я, сам великий Ромуальд Сайков, классик-современник, оправившись от рвотных спазмов с перепою по случаю криков «Горький, Горький», спросил: «Неужели властишки не хочется?»

Мезенцев улыбнулся и отрицательно показал мне средний палец, качая мудрой кудлатой, бородатой, седой головой. Нам снова стали кричать «Горький, Горький!», и мы, уважая сложившиеся традиции застолья праздничных поминок, смачно, взасос поцеловались в десны с Мезенцевым – не имея, подчеркну особо – серьёзных намерений развивать эти отношения. А вокруг неслось многоголосое и долгое писательское «Горький! Горький!»… Разве такое изгладится в памяти?!

Мезенцев был неистощим на всякую полезную людям и науке выдумку. Истовый рыбак, именно с удочкой в руках он сочинил афоризм, позже украшавший на красном кумаче не один форум или конференцию: «Науку развести – не удями потрясти». Он же говорил, лежа спьяну в очередной грязной луже: «рыба ищет, где глубже, а человек – где мельче», что вошло во все сборники афоризмов именно за его подписью. Всякий, даже самый простой предмет быта, Мезенцев всегда превращал в учебное пособие великой науки жизни.

Например, когда он, погостив, уезжал от меня, после него оставался непередаваемый, уникальный запах терпкого перепревшего пота, вывалянной в моче ткани, закусочной гнили и перегара. И хотя он сам этой поучительной вони не чуял (за годы принюхался) – он никогда не забывал о своем традиционном поучении:

– Ну вот, Архитектурыч, теперь долго ищщо меня вспоминать будешь…

Во время очередного съезда Союза советских писателей Мезенцев занял место на балконе, отказавшись от стула в президиуме, потому что, как он выразился – «стул недостаточно жидкий». В самый разгар прений он проявил свою мудрость в том, что стал мочиться с балкона прямо в партер. Некоторые писатели разбегались от струи, а другие, наоборот, подставляли ладони и лицо.

– Обрати внимание, Ромуальд! – сказал Мезенцев, размазывая мне пирожное об лицо, как нашкодившему коту. – Те, которые не разбегаются – станут с годами лауреатами, заслуженными и народными!

Прошли годы, и я увидел воочию прозорливость Мезенцева: действительно, те, кто с улыбкой ловил его чистые струи, стали и лауреатами, и заслуженными, и народными, и просто маститыми писателями. О разбегавшихся же я мало что потом слышал: в основном, спились…

Безусловно, мы, писатели, трепетали перед авторитетом Мезенцева. На это Виталий Николаевич в своей незабвенной манере всегда говаривал:

– Не тушуйтесь, чмыри, в ЦК или МГК, у Ротшильда или у Рокфеллера – везде всегда одно уменье нужно: пить касторку так, чтобы не обдристаться…

Потом встретиться с корифеем всех наук мне пришлось в далеком 1983 году, когда я, в процессе снятия абстинентного синдрома, из-под капельницы, в бессознательном состоянии был в багажном отделении самолёта зачем-то переправлен в Чикаго контейнером. Причем не куда-нибудь, а в отдел науки и культуры Чикагского обкома КПСС.

Еще до Чикаго мне посчастливилось сблизиться с двумя аспирантами, традиционно связанными товарищескими узами с академиком Мезенцевым. Один из них – замечательный гносеоэпистемифазоолог Камбиз Сагидуллин, позже ставший членом Высшего Телеологического Совета Синьцзян-Уйгурского автономного округа КНР, ламой третьего уровня. Он говорил, что никогда бы не стал ламой (максимум верблюдом или лошадью Пржевальского), если бы мудрый Мезенцев на заре аспирантских работ не переименовал бы его из паспортного Камбиза в Комбеза, в честь комитетов безземельной бедноты. Вообще Мезенцев сыграл в его судьбе очень большую роль…

А другой – мастер отточенного, филигранного нецензурного слова Фиолетов-Лепилов; он в одночасье стал знаменитым, создав незабываемое эссе «БашАгроКосмос».

Художественная общественность не очень жаловала Ксандриала Чинолевича Фиолетова, считая его творчество архаичным, натуралистическим, а псевдоним Лепилов ставя не выше дурацкой фамилии.

Ученик Торквемады, он придерживался реалистических традиций испанского натурализма, обладал до иллюзорности крепким словом, что особенно важно в его нетрезвых ругательствах. Позже все они кодифицированы были в башкирском Госиздательстве «Гид_Баб» (названный так за преимущественно-женский коллектив) имени Эмманюэли Арсан. Там вышел в академической редакции отдельный сборник Фиолетова-Лепилова «Застольные Маты-Хари».

Фиолетов-Лепилов знаменит больше всего в истории нашей литературы тем, что напившись с Мезенцевым в Алкино, покинул источник знаний, академика Мезенцева, променяв его на дощатый туалет типа сортир, по слабости своих организмов.

Но не растерявшийся Мезенцев очень деликатно подшутил над младшим коллегой, подперев сортир штакетником и оборвав провода, тянувшиеся к лампочке!

Этот вразумляющий жест гения привел Фиолетова-Лепилова к серьёзному исправлению творческих перегибов гордыни и индивидуализма. Мезенцев, погрузив Фиолетова-Лепилова во мрак, тем самым открыл ему глаза! От страха вдребезги пьяный Фиолетов-Лепилов вздумал, что он ослеп и стал метаться, в поисках двери, но все четыре стороны сортира оказались стенами (не забываем о гениально использованном штакетнике!). Тогда Фиолетов-Лепилов, толстый, как слон, и такой же тупой, в своих духовных метаниях провалился в круглую дыру сортира.

Так Мезенцев аллегорически и лаконично указал Фиолетову-Лепилову, что выход есть в любой ситуации, лишь бы было уважение к коллективу, которое Фиолетов подрастерял, уйдя в сортир от самого Мезенцева!

Но, в силу обжорства и неуважения к авторитетам, Фиолетов-Лепилов застрял в дыре сортира животом, провалившись к народной мудрости лишь наполовину. То есть, фигурально выражаясь, Фиолетов был уже в массах, а Лепилов (который тот же Фиолетов, лишь псевдонимный) – остался в компании жирных мух на воздухе. Хороший же урок преподал этому заносчивому снобу гениальный Виталий Николаевич! Хотя руки Фиолетова-Лепилова остались относительно чистыми по вине его пуза, пробкой забившей горловину сортира, Мезенцев отказался их пожимать, с демонстративной брезгливостью зажимая свой широкий, кержацкий нос.

После этого случая Фиолетов-Лепилов многое пересмотрел в своей жизни и творчестве, стал внимательнее к мелочам и людям. Но, конечно, это послужило незабвенным уроком и для всех нас!

Позже мне приходилось навещать Фиолетова-Лепилова в Уфе и там глубже познакомиться с его распущенным образом жизни для обмена опытом. Сильное впечатление оставил его фото-автопортрет в рубище, сдающим бутылки – символ трудной судьбы художника слова.

Позже в банном отдельном номере с девочками – числящемся за чикагской партийной организацией КПСС, мне пришлось встретить его в обществе Мезенцева и Церетели. Запомнилась реплика скульптора, обращенная к Фиолетову-Лепилову, в надежде, что её услышит и Мезенцев: «Если бы мне к моим рукам да голову покрепче».

В этой самокритической реплике была доля истины: Церетели где-то после пятой бутылки ощущал тягу к более глубокому духовному содержанию в искусстве. Этот недостаток сказался в некоторой жестокости к прямолинейной заданности его скульптур.

Мезенцев всячески подбадривал художника, поддерживал его, наливал ему с прибаутками всякого пойла, но не давал ему ходить в туалет. Когда тот одновременно обмочился и срыгнул, все собравшиеся поняли, какой у Мезенцева тонкий юмор…

Позже скульптор много работал над бюстом Мезенцева на 400-м этаже небоскреба «Дом еврея-колхозника». Бюст получился женским, что и привело к падению автора с вышеуказанного этажа после дискуссии. Именно поэтому Церетели долго ходил в те годы с загипсованным большим пальцем правой ноги…

Учтя столь деликатную критику со стороны позировавшего академика, Церетели пересмотрел свои взгляды на искусство и сделал Мезенцева уже в полный рост с натуралистически-обтягивающими подробностями.

Посмотрев эту новую работу, Мезенцев с присущим ему тонким чувством такта спросил: «А нельзя ли чуть-чуть добавить балды в штаны, раз уж они всё равно каменные?».

Мезенцев имел в виду выпуклость на штанах спереди, но Церетели не понял глубины мысли корифея, и заложил выпуклость штанов сзади.

Таким зрители и увидели каменный портрет академика в сквере освободителей Антарктиды от англо-фашистских захватчиков, выпуклость на заду каменного академика стала талисманом студенчества и ныне отполирована до зеркальности: в ней каждый видит своё отражение и понимает своё место в компании великого мыслителя Мезенцева…

Кстати, при другой встрече, когда Церетели работал над фигурой видного деятеля профсоюзного и рабочего движения Вавилонии Навуха Поносора, Мезенцев посоветовал вложить в руку вавилонянина рулон туалетной бумаги. По мнению гения, этот рулон гармонировал бы с искаженно-напряженным лицом натужившегося в камне Навуха Поносора…

Церетели обсуждал с Мезенцевым проект конного памятника героям Цусимы в Токио за счёт бюджета Московской области. Грандиозный замысел требовал не только художественных решений, но и буквально титанических организационных, технических, транспортных усилий.

На сооружение архитектурного, скульптурного ансамбля работали сотни художников, строителей, солдат. Командующий Порт-Артурским военным округом старец-от-инфантерии Цикорий Распутин принимал живейшее участие в обеспечении организационной стороны дела.

Мне посчастливилось вместе с ним летать в его самолете на торжественное открытие мемориала в императорском дворце божественного императора, называемого японцами Авокадо.

Вечером после церемонии Мезенцев собрал лишь маленькую группу духовно-близких ему лиц и, объясняя (он лежал лицом в салате) свою идею, бубнил: «Конечно, какой-нибудь современный модернист решил бы просто: расставил бы по волнам Цусимы бетонные надолбы, опутал бы их колючей проволокой и на этом поставил бы торговую точку».

Только удивительная сила воли, настойчивость, трудолюбие, пробивная способность, взрывной темперамент академика всех академий позволили скульпторам достойно увековечить героический подвиг кавалеристов при Цусиме, дать японскому народу зримый облик победоносного воинского духа нашей кавалерии.

Там же, после недельного торжественного запоя академики во главе с Мезенцевым оригинально решили снести все Замоскворечье, вплоть до английского посольства и Дома Правительства. По рассказу Церетели, они вместе с Мезенцевым изложили свой проект тогдашнему прокуратору СССР А. Н. Косыгину. Тот спросил: «Сколько это может стоить? Три миллиарда? У нас таких денег нет».

– Да не ссы! – сказал тогда Мезенцев Косыгину. – Мы сами оплатим! Ули там, английское посольство разломать…

И всё же косность Косыгина, умывшего руки по обычаю всех прокураторов, помешала в этом великом деле, о чем сегодня все жалеют, а особенно сотрудники английского посольства…

Позже в 80-е годы, когда заговорили о строительстве статуи Мезенцева на Эвересте, я, Ромуальд Сайков, лично написал о проекте первому секретарю Московского горкома партии Б. Н. Ельцину. Он послал меня нахрен, но сам потом не раз обращался к идее в ходе драматического реформирования РФ: иных средств помочь реформам он так и не нашел…

Еще одним замыслом поделился со мной Мезенцев: в память Курской магнитной аномалии на поле под городом должны были столкнуться два грандиозных железобетонных бульдозера: один советский, а другой вообще даже не бульдозер, а тунгусский метеорит. При этом наш победно подминает тунгусский. Внутри бульдозеров должен был быть расположен музей памяти В. Н. Мезенцева.

Московское знакомство способствовало моему общению с Виталием Николаевичем. Этому содействовали и постоянные контакты по работе с «лит-алкашами», так называл Мезенцев российских писателей. Большинство художников слова воспринимали Мезенцева как своего признанного духовного лидера, старейшину, хотя он ни фига художественного не написал. Зато как тостовал!

Тесные товарищеские взаимоотношения связывали Мезенцева с писателями. Вспоминается огромное уважение Мезенцева, например, к Сергею Михалкову. Вначале Мезенцев при встрече планировал надеть ему на голову помойное ведро, но потом спьяну упал, не дойдя до Михалкова, и автор трёх гимнов разных стран остался с гордо непокрытой головой перед святыней Мезенцева! А как уважал Мезенцев Евгения Евтушенко: всем в харю залепил пивного сусла, а Евтушенке – паюсной чёрной икрой, знай, мол, наших…

Ученый совет Мирового правительства-университета присвоил В. Н. Мезенцеву звание почетного доктора. Выразив свою признательность, Мезенцев решил, как положено, «вмазать» с коллективом университета.

Встреча состоялась в традиционном и привычном для европейских ученых месте, в зале монгольской областной филармонии. После слов приветствий Чойбалсана, Цеденбала и обычных потасовок вокруг вечно не хватающей закуски – были зачитаны акынами со сцены заключительные 1000 томов собрания сочинений Мезенцева.

Нас всех поразил трагизм концовки собрания, подлинный дух времени, сопровождавшийся массовым неконтролируемым газопусканием многих собравшихся. Некоторые в отключке даже жидко самовыразились, отчего встреча отразила весь драматизм эпохи.

Но были и трудные моменты в наших отношениях. На банкете по поводу издания 500-томника моих избранных сочинений из ранних лет один из неумных застольных гостей сказал: «А ведь Мезенцев – жестокий человек». Я, поразмышляв, откликнулся: «Жестокость – черта ограниченных людей».

Через какое-то время состоялась моя поездка в Москву по делам писателей.

Мезенцев принял меня холодно: «Что у Вас?». Тостовал только 68 раз, а потом как отрезал: «У Вас, Сайков, что-нибудь еще? А то смотрите, у ограниченных людей время ограничено». Стало ясно, что о беседе за столом в Уфе доложено. Причем, как я потом узнал – как раз тем, кто говорил о жестокости Мезенцева…

Осознав всю свою глупость, я с большим достоинством упал в пыль перед Мезенцевым и, обнимая его колени, гордо целовал носки его крокодиловых туфель. Всего лишь на втором часу этого моего скромного покаяния Мезенцев поднял меня за шкварник и, дав пару оплеух, предложил пить дальше.

Главное, что я помню о Мезенцеве: его беспросветную великую мудрость. Где бы ни бухали мы, с кем бы ни бухали на развилках похотливого ХХ века – Виталий Николаевич всегда интересовался: «А чем похмеляться будем?»

Эти слова не раз спасали мне жизнь поутру. Их терпкий, как огуречный рассол, вкус и доселе ощущаю я своими вкусовыми рецепторами.

Сможем ли похмелиться? Вот главное наследие гения Мезенцева, запросто и безвозмездно подаренное всем нам, его ученикам…

 

© Александр Леонидов, текст, 2015

© Книжный ларёк, публикация, 2015

—————

Назад