Александр Леонидов. "Вышний Рарог": начало (18+)

24.02.2017 00:33

20.06.2016 19:13

Из цикла "Легенды и сказки Вышнего Рарога"

«ВЫШНИЙ РАРОГ»: НАЧАЛО…

 

В кабинете известного писателя и журналиста, ответственного секретаря (а надо сказать, это то же, что и выпускающий редактор, то бишь второй человек в редакции) издательства «Серебряные Родники» Ромуальда Сайкова, где стенам было тесно от дипломов и почетных грамот, принадлежащих хозяину, сидел и ждал ответа молодой автор с кафедры Древнего Мира.

– Скажите… – конфузливо спросил Ромуальд. – Книга о луллубеях… А кто подсказал вам такую странную для нашего времени тему?

– Наше время и подсказало… – улыбнулся молодой человек. – Я хотел найти тему, которая была бы дальше всего от нашего времени… Видите ли, я вернулся с войны, и хочу работать с материалом, в котором ничего бы не напоминало… – молодой человек пощёлкал пальцами в воздухе, но Ромуальд и без того понял, что он хочет сказать, не умея подобрать слова.

– Извините… – конфузился дальше Ромуальд. – Но такой объём… О древних луллубеях… Может быть и есть какие-то издательства, вроде «Вестника Древней Истории», но в «Серебряных Родниках»… Ну, никак не пойдёт… Разве что какие-то выдержки… Я думаю, нашим читателям было бы гораздо интереснее, если бы вы написали про современную войну и про то, что там видели…

– Этого я никак не могу… – виновато улыбнулся автор книги про луллубеев. – Может быть, потом… Через много лет… И как вымысел чистой воды, чтобы ни у кого даже мысли не было, что это – «мемуар»… Да, да, все совпадения с реальными именами и событиями просим считать случайностью… И когда годы пройдут… А пока я хотел бы писать про луллубеев и кутиев…

– Жаль, жаль… – скрестил руки на животе влиятельный Ромуальд. – Вот книгу о современной войне мы бы в «Серебряные родники» взяли без разговоров… Но научную монографию? Да оставьте, при чем тут рекомендации кафедры, я вас умоляю! Вы мне скажите, как представителю издателя – кто это будет покупать и читать? А?

– Те, кто хотят забыть… как я…

– На них мы не сделаем спроса… Впрочем, если вас устроит электронное издание?

– Безусловно!

– Но оно у нас идёт без гонорара!

– Да не вопрос…

Автор ушёл, пообещав доставить рукопись в электронном виде. А в мудрой голове Ромуальда Сайкова с того дня поселилась мысль о создании собственного – то бишь независимого – электронного издательства… Такого, что могло бы печатать всё. И всех. Книжку этого чудака про луллубеев. И его военные воспоминания под видом чистой фантазии – когда пройдут годы…

 

*  *  *

 

С кем Смерть слюбилась – к тому всё время будет по ночам приходить, постель делить. Неотвязная она, баба Смерть, не чувствует, когда постыла совсем – лезет и лезет в кровать через годы… Смерть любит в постели, когда она сверху. По-твоему не даст, всё по-своему отыметь норовит. Казалось бы – ну раз уж снится тебе Кавказ, не отпускает, так почему же самые гнусные оттуда подробности всплывают?

Отчего бы, к примеру, не вспомнить солнечный Пятигорск, и полуподвальный «штабик» незабвенной «пятой отдельской сотни», принимающей стороны, и отличных ребят? И вкус южных дикорастущих фруктов, и треск цикад, и запахи ветра?

Или как он на показательных стрельбах пальнул с «калаша» одиночным, и попал в «семёрку» на мишени. И братва его прозвала «снайпером»… Конечно, «семёрка» – не «десятка», да и попал-то, честно говоря, случайно… Если бы давали не один патрон, а десять, все увидели бы, какой он на самом деле «снайпер»… А так с одной попытки «семёрку» выбил, не каждому дано…

…Или как в Ханкале добыли бутылку водки… А могли за неё и наказать… И водку искали спрятать, и в итоге додумались залить её в электрический чайник, чтобы начальству в глаза не бросалось… А зам коменданта пришёл к ним в каптёрку и включил этот чайник… И спирт закипел, завонял… Воображаете те пары и то «амбре»?! Само по себе смешно, но гомерический хохот вызвала фраза разоблачившего их конспирацию зама коменданта:

– Когда же вы запомните, что алкоголь и война несовместимы?!

Нет, это всё не приходит во снах к Аркадию Кислову. Совсем другие картины будят его вновь и вновь…

 

*  *  *

 

 

Пал Игнатич был заместителем коменданта в Ханкале. И был он мудрым заместителем коменданта. Много чего путного он Аркаше Кислову сказал в путь-дорогу. Голос хрипловатый, помнится, простуженный и «отлакированный» спиртами…

– Ты, Кислов, чего вырядился, как на паркетный парад в Барвихе? Ты свои аксельбанты-то лейб-гвардейские срежь, снайперов не дразни… У них тут снайпера «белые колготки» – бабы литовские, возбудятся на тебя, красавца такого…

А ещё Павлу Игнатьевичу нравилась фамилия «Кислов». Не просто так, конечно, а в приложении к фигуранту… Оттого Павел Игнатьевич иногда без всякой нужды рявкал по военному:

– Кислов!!!

А потом мучительно, с наивной воинской хитринкой придумывал задним числом – зачем парня окликнул…

Кислов был казаком, а значит – ряженым, позёром и показушником. Прямо противоположно своей фамилии он на окрик тянулся во фрунт, картинно, грудь колесом, руки по швам, изображая готовность служить, какая бывает у породистого пса…

А Кавказ таких позёров и показушников со времен Михаила Юрьевича Лермонтова не видел. Тут все были, кроме Кислова, – кислыми. Мужичьё, унылые работяги войны, никакого гвардейского шика…

Оттого Пал Игнатичу и нравилось окрикнуть Аркашу и любоваться «правильной выправкой» человека, который векий-то раз явился сюда не выживать под камнями, а побеждать!

– Вот штаны у тебя хорошие, Кислов! – качает головой обожжённой танковым пламенем ещё в 1983 году, в Сирии, Пал Игнатич. – Что за штаны такие?

– Оренбургские казачьи, с синими лампасами! – рапортует показушник Кислов.

– Хорошие штаны… С синими лампасами… Местные их за «треники» от «олимпийки» примут! Тут любят, когда в спортивных костюмах люди ходят…

Именно Павел Игнатьевич научил Аркашу, как нужно носить в Чечне воинские документы. Убираешь их в полиэтиленовый мешочек, аккуратно, потом кладёшь под стельку в армейский «говнодав», и пусть себе там аккуратненько дремлют…

– А если патруль ВАИ [ВАИ – военная автоинспекция, советско-российский вариант полевой жандармерии] остановит? – недоумевал Кислов.

– Достанешь…

– Так ведь смеяться будут, товарищ подполковник…

– Смеяться будут… Но смеяться – не плакать… Тут все горы набиты оборотнями, Аркаша! И мы должны оборачиваться уметь не хуже их, сечёшь?!

Павел Игнатьевич был виртуозным матерщинником, и говорил немного не так, как мы передаём, сдабривал речь отнюдь не постным маслицем словесности… Но это его искусство передать литература бессильна – ибо выходит оно за грань приличия…

Да, нравился младший офицер Кислов старшему офицеру Палу Игнатичу, и, наверное, Пал Игнатьевич в нём реинкарнацию Лермонтова видел:

– Только такие тут и могут победить!

Кислов имел столько документов, что – как шутили однополчане – если бы их сдать в макулатуру, «Дюму» или «Гюгу» можно было бы выручить! По одному удостоверению значился Кислов корреспондентом газеты «Эконом-Микс», и жирное золотое тиснение на корочке кричало предостерегающе: «ПРЕССА».

По другому удостоверению был Кислов «санитарным представителем международного Красного Креста и Красного Полумесяца», а с корочки взывала к гуманизму характерная для врачей багряная эмблема…

По третьей версии был Кислов представителем «Всероссийского общества археологов и реставраторов», то есть научным работником якобы был, академического статуса…

Не подумайте чего плохого: эти документы у Аркаши не поддельные – они отражали многогранность его личности. Ну и, конечно, его способность канючить «корочки» у всех, с кем он хотя бы немного работал – «а примите меня в члены, а дайте удостоверение ваше, а я членские взносы прям щас оплачу» и всё такое…

– Вот это человек в Ханкалу подготовленным явился! – восхищался зам коменданта по личному составу. – В штанах от «тренировошного» костюма и с журналистским липьём! И корочки-то как хорошо подобраны: ни нашим, ни вашим! Писалось бы «корреспондент газеты «Красная Звезда» – масхадовцы бы шлёпнули… Писалось бы – корреспондент «Радио Свобода» – наши бы под горячую руку положили… А тут видишь как: «Эконом-Микс»… Хрен поймёшь, что означает!

 

*  *  *

 

Привычка носить офицерское удостоверение и казачий билет под стельками «берцев» в пластиковых пакетиках (чтобы не сопрели) – однажды и обманула Смерть Аркашину…

А всё этот балабол майор Мишка. У него даже кликухи не было, как в войсках водится, «погонялы» – потому что сразу прилипло «Мишка-майор» и выдумывать нечего… Мужик он был (Царствие Небесное!) неплохой – но очень уж пустой и легкомысленный. И вечно что-нибудь затевал не военное… Однажды под Видино овца чья-то, из местных, подорвалась на их же «растяжке»… Видимо, её где-то стрельба напугала, она от отары отбилась, в криволесье убежала, и там плутала, пока проволочку не задела…

Ну, её к хренам и разорвало. Полушубка из неё уж не сшить, а баранина в самый раз… И ведь главное, в «в/ч» сковорода была, возьми, пожарь… Шампуров, правда, не было… А сковорода была, это Аркаша прекрасно помнил…

И Мишка-балабол, одессит, так его растак (он не был из Одессы, его в честь популярной песни так иногда звали) – вздумал учить всех готовить плов. Настоящий. Не кашу с мясом, как он говорил, а настоящий плов. Азиатский. Чтобы все пальчики проглотили и потом стрелять нечем было… Так в итоге и получилось: и плов оказался настоящим, азиатским, и стрелять стало нечем…

Мишка-майор мигом сгонял к местным в «аил» за подлинно-азиатским казаном. Он этих местных «крышевал» помаленьку, пока они на бедность из ворованной нефти делали плохонький бензин, разливая его – вы не поверите! – в трёхлитровые, а то и литровые банки! Ну, те, в которых на Урале огурцы маринуют, капусту квасят – а они в них каким-то дедовским способом бензин из нефти сквашивали… Промысел, безусловно, жалкий, но они с него как-то выживали, и Мишке за содействие всякую утварь выдавали без слов…

– Настоящий азиатский плов, – поучал Мишка, – готовится только на дровах, и только в казане! Ты это, Аркадий, заруби у себя на носу, и в газете своей напиши… А то люди думают – можно в духовке… Нет, это уж х*й! Только на дровах и только в казане, а то выйдет тушенка с рисом!

– А куда ты столько чеснока надёргал?! – смеялся Кислов, видя обильное Мишино огородное мародёрство.

– Погоди, Кислов, увидишь! У меня упаковка риса давно лежит, пи*датый рис, Кислов, сам не знаю, как добыл… Встал утром похмелиться, смотрю – e*ать, рис! Понимаешь, шлифованный, белый и длиннозернистый, Кислов! Я сразу понял, Аркадий, что это для плова! Мне там говорят братки – Миша, Миша, выручай кашей… Я отвечаю – нах*й, нах*й, будет баранина, поговорим! И вот не соврал: появилась баранина, говорим…

Боец Паша Егоров, странноватый старообрядец из «призывных» (добровольцы-ермоловцы их не очень жаловали за пацифизм) – был послан в местную лавку, бывшее советское «сельпо», а ныне «гипермаркет». Всё отличие «гипермаркета» от сельпо заключалось в том, что длинные и неаппетитные липкие ленты для мух сменились новомодными «рапторами» в розетках…

Но это ничего, потому что на волшебную фразу «мне для плова» Паше Егорову выдали заранее под плов развесные тёртые куркуму, барбарис, кизил и прочее, как говорил Миша-балабол, «кулинарное тряхом*дие»…

Миша, наверное, в прежней, мирной жизни был ресторанным поваром. Напрямую об этом никто не спрашивал – вдруг обидится? Всё же повар – не народный артист… Но по ухваткам чувствовалась умелая рука…

Миша трижды промыл свой «пи*датый» рис холодной водой из ручья Берлик, куда обычно он только мочился, справедливо уповая, что «ссаки» унесёт течением… И не задумываясь – а что, если кто-то геройствует так же, как он, вверх по течению?

Баранину от разорванной осколочной гранатой овцы Миша тоже промыл – и срезал, стряхивая, с неё жирок, вызывая подозрение в расточительности. Но – «так надо»!

Мясо было разделано на крупные куски, а жир, стряхнутый в тазик – покрошен мелко-мелко.

И Аркадий Кислов почему-то вспомнил свою бабушку, в 1990 году, за несколько дней до её кончины… Она была уже совсем плоха, почти не видела, и почти совсем не могла ходить – но пыталась. Она добралась до кухни, где вовсю орудовали мясорубкой, готовили таз пельменного фарша – и присела сбоку от длинного разделочного стола, щурясь через катаракту, пытаясь ещё раз увидеть очертания этой кухни, знакомой ей лучше всего на свете…

Бабушка тяжело, прерывисто дышала, но казалась умиротворённой, счастливой… Она пыталась грызть зубными протезами чёрную крапинку гвоздики. А потом вдруг взяла в морщинистую изработанную за жизнь руку кусок мяса и стала его… нюхать!

– Хорошо! – сказала бабушка, и улыбалась она блаженно.

Эту её улыбку всегда вспоминал Кислов, когда уговаривал себя не бояться смерти. Смерть бабушки была нестрашной, смерть её была стряпухой-хлопотуньей, в положенное человеку время успевшей сделать всё, и теперь напоследок прибирающей инвентарь…

– Хорошо… Мясо как пахнет… Всё хорошо… – ворковала бабушка.

Это были не самые последние её слова, но почти последние, и врезались в память Аркаше именно они. Бабушка хотела готовить для семьи даже в самый последний её час. И расстраивало её только одно: утрата кухонной сноровки, то, что она уже не может готовить, и оставила свой священный пост другим, помоложе…

«В последний час надо будет попытаться приготовить этот вот Мишин плов…» – подумал Аркаша…

 

*  *  *

 

– Ну и зачем он сюда эту бабушку вставил? – поджал тонкие губы Ромуальд Сайков, зависший вороном с карандашом над текстом давно уже знакомого автора. – Про плов можно написать в двух словах… Какой-то там его друг на войне готовил плов… Тоже мне событие! Человек участвовал в боевых стычках, ходил по известково-пыльным, сильно накренённым просёлкам гор с «ягд-командой»… Описал бы бои, янтарные, отекающие солнцем, смолистые раны горных сосен от пулевых ущербий… Описал бы грохот автоматной очереди в расселине… Или этот случай – как он чуть не оглох, легкомысленно взявшись пальнуть из гранатомёта… И как они упали в разные стороны: гранатомёт с плеча в одну, а Кислов, стоявший на одном колене – в другую…

Нет, он тратит несколько страниц на рецепт плова в военно-полевых условиях, оголодал, что ли?! И я терплю плов, потому что давно его знаю, иду ему навстречу – так он ещё и догоняет плов бабушкой, которой со времен краха СССР и на свете-то уж нету… Нет, это нужно, конечно, править, убрать в лучшем случае сцену с пловом – а в самом пожарном – хотя бы бабушку убрать, ни к селу, ни к городу… Что там дальше-то у него?

 

*  *  *

 

…А неутомимый и невозмутимый Миша-балабол нашинковал ворованную с огородов морковку лапшой, а лук – аккуратными ресторанными кубиками. Однако одну луковицу майор оставил про запас. Аркаша думал – лишняя… Нет, не тут-то было!

Когда дрова на «ермоловском» костре прогорели до максимальной отдачи жара – Миша поставил на огонь и накалил чуть не докрасна казан. Туда первым отправился бараний жир, стал там шкворчать и вонять, сытно, привлекательно, но неаристократично.

Тут-то и был приведен в исполнение приговор последней луковице, которую Кислов наивно полагал лишней! Луковица была помещена в кипящий жир со шкварками и довольно быстро почернела, вобрав в себя грубый запах…

Черную луковицу Миша-майор размашисто выкинул в дубнячок, и заколдовал над варевом дальше. Новые дрова пылали под казаном, и пошли в дело куски баранины – покрываясь волшебной золотистой корочкой… Посыпались сверху на мясо – соль, специи, распыляемые равномерно опытной рукой…

Мясо, морковь и лук Миша не смешивал, готовил их слоями. А рис засыпал самым верхним слоем. И только после такой раскладки стал лить сверху холодную воду из Берлика. Чтобы вся архитектура плова не была размыта, Миша вливал воду бережно, алюминиевой солдатской столовой ложкой…

Автоматным шомполом майор сделал в рисе четыре прокола, «штобы дышал, с*ка», и туда заложил чесночные зубчики, местный жгучий перец, сокрушаясь, что перчик «х*евый», с ноготок, а «нужен такой, знаешь, длинный, как х*й у Пиночета»… Образной своей речью Миша пытался выдать забытое слово «Чили». Он помнил, что правильный острый перец назывался подобно стране. Той, название которой он забыл. Но что правил той страной Пиночет – помнил. Пионерские «политинформации» в школе для добровольца-ермоловца Миши не прошли даром!

– Аркадий, ты мужик головастый, как страна в Южной Америке называется, короткое такое слово, на «перец» похожая…

– Перу? – предположил Кислов.

– Да пошёл ты нах*й! Перу! Перу ты будешь подушки себе набивать на гражданке, когда гражданку к себе заманишь… Ну, б*ять, в голове крутится… Короткая такая страна… но длинная…

– Чили?

– Е*ать, конешна! Чили! Как перец! Вот его надо в настоящий плов класть, чтобы по-людски, а не этот красный х*й воробьиный, короткий…

– Этого не может быть! – покачал головой Аркаша Кислов.

– Почему же?! – оскорбился сомнению в его кулинарном мастерстве Миша-майор.

– Потому что ты обещал готовить азиатский плов по древним самаркандским рецептам… Америку же открыли в 1492 году, высадившись на острове Сальвадор… Накинь сюда – сколько испанцы от Сальвадора до Чили добирались, накинь сколько от Чили до Самарканда… Не может, короче, в древнем самаркандском рецепте быть перец-чили…

– Ну, может, он тогда иначе назывался… – змеюкой вывернулся балабол-Миша. Он чувствовал себя на исторической почве совсем не так уверенно, как на поварской, и не хотел давать бой в невыгодном ему «рельефе местности»…

Дальше они, плечом к плечу, лежали, заглядывая под закопченное дно казана, и аккуратнейшим образом подкладывали туда – то справа, то слева, щеплёные лучинки, по методу Миши, чтобы «поддерживать ровный жар». И рассуждали об исторических аналогиях – вот, мол, у индейцев эта «х*йня с Европой» началась в 1492 году, а у нас в 1992 году, «е*ать, как похоже»…

Примерно через полчаса стали пробовать полученный плов. Зернышки риса остались чуток твёрдыми, но в этом был особый, рассыпчатый шарм вкуса! Миша на всех орал, чтобы ждали пятнадцать минут, пока плов «дойдёт», но у всех так слюнки текли, что технологию под конец не соблюли. Ничего, сойдёт и так для сельской местности…

Плов был не просто вкусен. Понятно, конечно, что он был в хорошей компании, и на свежем воздухе… Понятно, конечно, что он был после недель на солдатской «перле» и просроченной ельцинскими интендантами тушенке… И тем не менее никогда – ни прежде, ни после, ни даже у мамы, славящейся кухонным искусством на всю Куву, – не едал Аркаша Кислов такой амброзии, настоянной на нектаре…

И когда пловом нажрались, обожрались так, что казалось – животы лопнут – вполне естественно встал вопрос: можно ли Вадьку Кашаева без такой пищи богов оставить?!

 

*  *  *

 

Вадька Кашаев был друг и сослуживец. Он был в отряде «ермоловцев» снайпером. И он ещё с утра ушёл со страшными, бородатыми аскерами «лабазановской милиции» размечать пристрелку…

На этой войне фронта не было. Тут кишели, как черви, вперемешку то те, то эти. «Лабазановская милиция» воевала за Москву. И только этим лабазановцы отличались от ваххабитов и всяких «хоттабычей». По всем же прочим параметрам они были – как братья-близнецы…

Те с бородами – и эти. Те черны – и эти не белянки. Те с оружием цепочкой ходят по «зелёнке» – и эти тоже… Этим они снайперам создавали – ну совершенно невыносимые условия для работы! Ну ведь не будешь же ты – увидев в прицеле оптики за километр какого-то ваххабита в белой мисюрке на темечке – орать ему, выясняя, не лабазановский ли он ваххабит? Да ведь и не услышит он за километр, голос-то не пуля, и «опер» – не оперный певец, чтобы таким басом на все горы разлиться…

Поэтом лабазановцы со снайперами согласовывали заранее маршруты и условные знаки. Мол, пойдём по абра-тропе, и головной будет нести на плече берёзку срубленную… Если это увидит масхадовский снайпер, то ему что? Ну несёт мужик берёзку на плече, может, ему там для удочки нужно? А если это «еромоловец» узрит – ясно, что свои, стрелять не надо…

Минус в такой схеме, из-за которого потом от неё и отказались, был в том, что лабазановцам приходилось показывать «лёжку» снайпера, его пристрелочное логово. А от лабазановцев такое «согласование» легко могло уплыть, и уплывало куда не надо. И кто не нужно – вдруг узнавал, из какой именно расщелины «дудит труба» страшного суда для шахидов…

Вадик Кашаев ушел с утра вместе с лабазановцами, чтобы никогда уже не вернуться…

 

*  *  *

 

Бросили над полуопустошенным казаном жребий на спичках: кому идти на «лёжку» к Вадьке Кашаеву, нести в солдатском котелке порцию плова. Выпал жребий Аркадию Кислову, насчет чего этот болтун, Миша, стал шутить шутки, которые на войне «не комильфо» (как говорят солдаты). Мол, «давай, поднимайся, счастливый ты наш, везучий без меры, топай на берлогу» и всё такое…

Миша не обладал нужным для военного человека суеверием. В силу легкомысленного характера он так и не научился бояться черных кошек, баб в «аилах» с пустыми вёдрами и разговоров про «попавших» – уходящих на боевое дежурство. Настоящий военный знает на зубок все гражданские дурные примеры, и ещё тома на два – специфически-военных. И уж конечно, никогда нельзя говорить – «ну ты попал, счастливый наш» – когда кому-то идти в рейд…

Понятно, что Миша-балабол имел в виду всего лишь дальний путь по «пересечённой местности», с котелком в гору, а под горку – только обратно, когда будешь уже налегке… Но кому какое дело, что Миша имел в виду? Везучесть и невезучесть на войне нельзя осмеивать. Никогда.

Об этом думал уже повоевавший Аркаша Кислов, когда двинулся в путь с котелком. Он шёл в брезентовой куртке-«хаки» и своих казачьих, с лампасами, штанах, так похожих на спортивные от «олимпийки»… Никаких знаков различия, никаких сверкающих звёзд на погонах, как и самих погон… Звание на куртке-«штормовке» обозначено шариковой синей ручкой: три звёздочки нарисованы на каждом плече, ручная работа: то ли вправду офицер… То ли «детишки баловались»…

На одном боку у Аркаши была кобура с табельным, штатным «макарычем», который он давно уже собирался поменять, или хотя бы «разбавить» более «гончим стволом»: слишком уж неказист, неудобен и неточен милицейский «Макаров» в бою. Фантомасов им гонять по Мухосранску, может быть, и с руки участковому дяде Стёпе… Но в дубнячках, растущих к небу под углом склона… Нет, увольте…

На другом боку у Аркаши были ножны с неуставным, сверхштатным британским горным кортиком. Кореша подарили – с какого-то иорданца-джихадиста сняли…

Британский колониальный горный кортик – очень интересная штуковина. Можно даже сказать, завораживает… Делали его давно, для лордов в пробковых шлемах, карабкающихся по афганским горным хребтам… Чисто-английская, железная и холодная логика: в горах каждый грамм лишнего веса – нестерпимая обуза. Поэтому в горах всё должно быть лёгким.

Британский горный кортик был очень лёгким. Несведущим людям он казался… вырезанным из картона! Настолько тонкий профиль у ножа, даже когда он в ножнах! Был кортик, что называется «убористым», маленьким, с британской логикой рассчитанным: ровно столько миллиметров клинка, чтобы до сердца доставало, и ни миллиметром больше!

И казался вырезанный из картона игрушечный кортик очень ломким. Но только КАЗАЛСЯ. Британская логика отважных мореходов и жестоких колонизаторов не отказала и тут: на войне всякая хрупкая, ломкая вещица, даже самая малая – может стоить обладателю жизни…

Поэтому сталь для горного кортика колонизаторы подбирали очень и очень… Ну, вы понимаете!

На ножнах кортика был оттиск британского имперского Лёвушки. И точно такой же, но только выгравированный на металле – «двуспальный английский лёва» был на зеркальной, обманчиво-тонкой и игриво-лёгкой поверхности клинка…

Наверное, дома, где-нибудь в Оренбуржье, антиквары, особенно знающие своё дело, немало ельцинских «фантиков» (денег, с которых вода смывала краски) выложили бы за горный кортик, подаренный корешами казаку Аркаше. Но ни один из них не выложил бы столько, сколько судьба: потому что жизнь дороже всего на свете…

Вот в таком виде давил жухлую прель предгорий в процессе восхождения на сопку Аркадий Кислов. В таком виде он появился на небольшой, окруженной вековыми валунами и засыпанной гильзами пристрелочной площадке Вадима Кашаева… В таком виде и попал в плен к существам из фильма ужасов, которых трудно назвать словом «люди»…

 

*  *  *

 

Первое, что сделал на расщепе этого утёса, прозванного местными «Туулгкуй» [Чеченск. – «Каменная шляпа»] Аркаша Кислов – это проверил пульс Вадика, приложив к его шее два пальца. Это он сделал совершенно зря, потому что когда тело с перерезанным от уха до уха горлом лежит в большой луже крови, и вид там имеет довольно обжитой – можно уже и не тратить времени на прощупывание пульсов всяких…

Не к месту вспомнилось, что именно этот, ныне вот безнадёжно-одеревеневший Вадим с ещё одним стрелком, Валькой Пономарченко, почти ежедневно носил покушать одичавшим местным кошкам, «бывшим домашним», потерянно-блуждающим между сожжёнными домами… Человек, о котором ничего не известно, кроме имени, звания, установленного факта смерти… А ещё – того, что он кормил из своего пайка одичавших котов…

Второе, что сделал Аркаша Кислов – это зачем-то стал подбирать винтовку с «оптикой», валявшуюся на смотровой площадке Туулгкуя – хотя лучше бы ему схватится за кобуру своего табельного «магарыча»… На двух этих бессмысленных, и в общем-то, недолгих делах Аркаша потерял драгоценные секунды реакции… И тем получил много часов на обдумывание сути и подлости «мировой реакции», толкнувшей чеченцев к сепаратизму…

Потому как хорош или плох поставленный тебе государством «Магарыч» в бою – об этом можешь на гражданке беседовать с оружейниками. В ситуации же, когда холодненький бодрящий ствол автомата приставлен тебе чуть ниже затылка – хорош твой пистоль или плох, но лучше бы ему быть в руке, а не в «кáбуре»…

– Ну что, урус? Пи*дец тебе… – на чистом русском нецензурном, почти без горского акцента и ласково поинтересовался голос за спиной. – Как дружбану твоему?

С тоской, прежде неведомой, осмотрел Аркаша курортные сказочные виды, расстилавшиеся с Туулгкуя, и подумал: «ТуулгКУЕВЫЕ дела мои…»

 

*  *  *

 

Здесь, в отрогах и отхребетьях Северного Кавказа жили разные захребетники, искатели лёгкой наживы, сбивавшиеся в ватаги и любившие «менять флаги». Враждующие стороны (а их, по сути, было только две – Кремль и Вашингтон) – перекупали эти ватаги захребетников, метавшиеся со стороны на сторону…

Пока Миша-болтун учил ермоловцев плов готовить – отряд лабазановской милиции переметнулся на сторону хорошо платившему (американскими долларами, то ли поддельными, то ли настоящими – да никого это особо и не волновало) Рустаму Хамзатову [Имя вымышленное, взято из новеллы Н. Штадлер «Когда я вырасту»]

В силу такого совпадения событий Аркаша Кислов и познакомился с Рустамом Ибраевичем, в прошлом «гоп-стоп» рецидивистом, налетчиком, а теперь – хвала «перестройке»! – «уважаемым человеком»…

Обстоятельства встречи в большом доме из силикатного белого кирпича, с железными воротами и алычой, стучащей ветвями в окна, были весьма специфическими.

По всему дому, жирно и удушливо, тяжёлым тошнотворным духом плыл запах мясного варева. Этот запах был хорошо знаком Аркаше Кислову ещё по Пятигорску…

Для того, чтобы изготовить винный кубок, традиционный для Кавказа рог – спиленные с самых крупных быков рога кипятят несколько часов: отделяют кость от самых микроскопических кусочков плоти, которых иначе никак не счистишь… Потом начинается работа потоньше и поприятнее: бычий рог отделывают металлом, когда и серебром даже, кроют лаком, сверлят заушины для цепочки, за которую рог можно вешать на ковры… Но самая отвратительная часть работы – вонючее вываривание рога! Поверьте, не для слабонервных ремесло, и не для людей со слабыми желудками…

Рустам Хамзатов тоже готовил винный кубок. Но не из рога «крупного рогатого скота», как делают мастера сувениров в Пятигорске. Он готовил кубок из черепа покойного русского снайпера Вадика Кашаева, вываривал сперва отрезанную, а потом специально обработанную мертвую голову…

На столе, в этой стелющейся мясной горячей и парообразной вони, перед Рустамом Ибраевичем лежали документы и оружие Аркаши Кислова, всё, что вытряхнули предатели-лабазановцы при обыске у странно вырядившего на войну казака…

В грубо бетонированной стене, хранившей отпечатки досок опалубки, была ржавая уключина. Через эту уключину, сработанную из арматурного прута, пропустили хамзатовцы наручники, сковывавшие и заставлявшие отекать руки Аркадия…

В таком нелепом виде, с вздёрнутыми вверх руками, сидя на полу, он и смотрел на Рустама Ибраевича, отчетливо осознавая, что очень хочет жить…

Сказать по правде, Кислов со школы принадлежал к гниловатому племени интеллигентов, и «умножая познание – умножал скорбь». И жизнь он никогда не любил. Порой, подростком, даже подумывал вскрыть вены или прыгнуть с моста, когда, как казалось, всё упиралось в безвыходный тупик… А уж тупиков-то в начале 90-х было столько, что и самый взыскательный не придерётся к мотивам самоубийства…

 

*  *  *

 

Он набирал взрослый рост в конце 80-х, в слащавой и прело-пряной тёплой гнили «перестроечного» декаданса, наигранно заломленных рук и подчеркнуто-театральных жестов. В элитной советской школе с «английским уклоном» он впитывал сливово-спелые нагноения мысли Рихарда Авенариуса и Оскара Уайльда, мог блеснуть белогвардейской поэтической строкой и носил слегка вьющиеся локоны до самых плеч…

Это сейчас, уехав на войну, он по совету военкома «голову свою лохматую» постриг в армейский стандартный качан – «чтобы не снесли в том виде, в каком она у него есть»… А когда-то его локоны, чуть курчавые и густые (девчонке бы достались! – с завистью говорила двоюродная сестра) – волновали юных и томных декаденток. Их, ровесниц с большими вампирическими тенями под глазами, многозначительными фразами и презрительно-снисходительной, какой-то неприятно-отстранённой кошачьей похотливостью: мол, не я, а тело моё просит, а моя бы воля – я бы к этой грязи и близко не подошла…

 

Эти девочки, похожие на старух в детских телах, от юности больные всеми болячками собачьей старости, ставили редкие виниловые пластинки, курили тонкие сигареты, изящно изломив тонкое запястье, играли на фортепьяно – а отдавались в тёмных спальнях «вдвоём с подругой» – потому что одной «стыдно и страшно – ведь ты мой первый мужчина»…

Они были из тех, кто, как в песне, «красит ресницы губной помадой, а губы лаком для волос»… И кто раздаёт в сиреневом загадочном тумане тёплого студенческого вечера роли:

– Я буду мёртвая принцесса, а ты мой верный пёс…

Он обнимал их холодные, лягушачие гибкие тела обеими руками, с двух сторон, пресыщаясь до омерзения этой жизнью – сладкий тухло-фруктовый сироп, которой всё больше и больше дразнил липкую рвоту в горле. Учеба в университете давалась ему легко – оставляя много времени для истерических мыслей: «Мы все ломаки, кривляки, пустышки, но самое страшное – мы предатели, каких свет не видывал… Мы продали врагу то, что отбили у него десятки поколений наших предков, отдали легко, и душу и тело оптом зафрахтовав на адскую шхуну… И мы позорим род людской – когда бренчим по клавишам, когда сопим двуполо на двуспальном ложе, когда блистаем на экзамене, пересказывая содержание древнекитайской «Ши-Цзин»… Мы все должны умереть…»

Ну, а раз умереть – то зачем же позориться с черным двойным лезвием бритвы «Нева»? Можно же умереть красиво, раз уж так получилось… Можно же умереть на войне – а не обосравшись в петле, с вывалившимся синим языком, как Иуда…

 

*  *  *

 

Аркаша поехал на войну добровольцем, ничуть не опасаясь, что его убьют. И даже втайне рассчитывая на это в силу интеллигентской дряблой гнили души. Поворот в нём случился внезапно, когда он был так близок к своей интеллигентской цели декадентов и Шопенгауэра – окочуриться в героических обстоятельствах. Однако прикованный к арматурной петле милицейскими дрянными наручниками Кислов вдруг осознал, что порвал и с декадансом и с философией Шопенгауэра навсегда.

Говорят, что М. Ю. Лермонтова кавказские минеральные воды не излечили от депрессии… Про Кислова такого сказать нельзя. Вдыхая мясной пар, висевший тухлым коромыслом, Аркаша разом излечился и от английского сплина, и от русской хандры…

Прислушивался к себе – и неожиданно осознавал, как не хочется стать заготовкой для застольного кубка всяких богатых-бородатых отбросов рода человеческого! Эти ощущения острой и пряной жажды жизни были совершенно новыми для Аркадия Кислова. Он понял, что война вправила ему вывих мозга. Жаль только, что поздно…

Или всё же ещё нет?!

У русского, попавшего сюда, в этот дом силикатного кирпича под жестяной крышей, такой с виду «колхозный», обычный, сельский – как «пряничный домик» сказочной ведьмы – выйти живым не было шансов.

Сперва Аркадий вспомнил уроки незабвенного и велико-мудрого подполковника Пал Игнатича…

– Воинские документы держи под стелькой ботинка… Патруль посмеётся, да… Но смеяться – не плакать…

Именно так и было. Никто из чеченских сепаров не стал снимать с пленника берцы, разматывать вонючие обмотки и рыться в одеревенелых носках, естественно, заменявших (как и у всех) казаку уставные портянки… Пакетики с армейскими документами вполне ощутимы Кислову под стелькой…

А что же перед Хамзатовым?

Как мы помним, Аркаша имел в бесчисленных карманах своего «парамилитари»-снаряжения, удостоверение корреспондента газеты «Эконом-Микс» и внушительную золотообрезную книжку «сотрудника-санитара» Международного Красного Креста.

– Хорошо, что ты не из их армии, Кислов! – покачал бородой задумчивый Рустам Ибраевич, разглядывая слова «Пресса» и медицинскую эмблему, тиснёную на дорогой коже международной организации. – Плохо, что ты урус. Урусы в Ичкерии бывают только двух видов: одни лежат под землёй, а другие будут там лежать…

 

Помнишь, Аркадий, как учил Пал Игнатьич? Словно бы рядом стоит – зазвучал в ушах его голос:

– Если попадёшься к ним, Кислов, в лапы, не молчи… Они зверьё, конечно, и разум у них звериный… Но потому он, с другой стороны, вроде как детский, разум-то их… Зверь, он ведь не только жесток, но и наивен… В определённом смысле они, Кислов, как дети: жестокие, неразумные – но дети. Если ты им сказку начнёшь рассказывать, они пока не дослушают до конца – ни за что тебя не убьют… Психология, брат, такое дело…

Спасибо на доброй выучке, Пал Игнатьич! Превозмогая страх и боль от побоев прикладами, стал Кислов рассказывать сказочку… Боже, как прав был старый подполковник в Ханкале! Стоило закрутиться в доме витиеватой речи – не только Рустам-людоед повернулся к рассказчику всем корпусом, но и другие людоеды откуда-то вынырнули, послушать…

А Кислов им плёл и плёл. Понимая, что русскому не выйти – со страху наврал, что он чуваш. И у него свой счет к русским колонизаторам – они отняли у чувашей лапти, заменив неудобной кожаной обувью, и трахому. Аркаша хотел ещё добавить про отнятый туберкулёз, выведенный под корень русскими врачами (среди которых, кстати сказать, была в чувашском селе и его бабка по молодости). Но подумал, что в отличие от трахомы – слово «туберкулёз» наверняка знакомо сепарам, и они могут усомниться в искренности поведанной истории…

– Так ты не русский? Ты чувашин? – недоверчиво спросил один из подошедших громил. У него был татарский акцент – он происходил из азербайджанских горных татов.

– Чуваш! – поправил Аркадий. Типа для него это важно…

Ему, конечно, не поверили, да и вообще не знали, похоже, что такой народ есть на белом свете. Это же были черти какие-то, арабские наёмники, они и про существование русских-то вчера узнали.

– А ну-ка, – говорят, – скажи чего-нибудь на своём языке…

А он, прямо скажем, не больно-то много помнил на «своём» языке. Так, какие-то бабкины приговорки, пригоревшие к памяти, как к сковородам блинчики бабкины краями пригорали:

– Ача кукăле авăрттарать кăна [Внучек  так и уплетает пирог…] — вот если бы ещё и… пысăккисемпе шай ĕçле […работал наравне со взрослыми]… Нет, он вăйăн-шайăн ĕçле [работает спустя рукава]

Чувашский язык посреди чеченских руин звучал, как речь инопланетян. Настолько он был тут чужеродным и странным, что все затихли, и доборматывал бабкину присказку Аркаша уже в мертвом молчании.

– Вроде на татарский выговор похоже… – закивали головами злобные бородачи. – Только свистит и шепелявит…

– Ты скажи по своему вот чего… Что тебе теперь с нами по пути…

– Саманапа шай пыр, пĕр шайăн утса пыр [Шагаю в ногу со временем, соблюдая равнение шага…]… – выдал Аркаша, заставив покраснеть на том свете и Константина Иванова, и Якова Ухсая [Основоположники чувашского литературного языка и классики чувашской литературы]. Говорил он, конечно, не по-чувашски, а так, как говорил бы русский, если бы дразнил чувашей. Что, собственно, и было в наличии, только не чувашей дразнил Аркаша-казак, а гусей. Злых гусей. Тех, что Рим спасли, а его могли запросто и погубить…

Но к счастью для него, специалистов по чувашской речи среди упырей не было, и акцента никто различить не мог. А вот то, что он действительно на связном языке говорит, а не пузырит странными звуками – было кому подтвердить. Был среди сепаров горский тат, который в свисты пробитой страхом Аркашиной «гармоники» вслушивался, как знаток тюркских ладов.

И повезло: как просипел Аркаша своё желание с кем-то в ногу и твёрдо идти – так их горский тат в общих чертах фразу понял. И подтвердил авторитетно, что это действительно членораздельный язык, а не бульканье-пуканье, как сепары сперва подумали...

– Если ты чуваш… – засомневался бородатый помощник предводителя по исламистской части Гассан, «зелёный» политрук (и не подумайте, что эколог). – Зачем тогда на русских империалистов эта… воюешь?

– А я не воюю, – наврал Аркаша ещё паскуднее, чем со своей национальной принадлежностью. – Я с журналистской миссией… от «Красного Креста» – чувашских призывников из плена выручаю…

Получалась интересная и связная сказочка: и не русский, и не военный – чуть ли не доктор по горам скачет, с гуманитарной помощью… Ну, с пистолетом на боку – так ведь на то она и Ичкерия, чтобы тут все с пистолетами на боку гуляли…

А вот британский колониальный горный кортик… Рустам вынул его из невесомо-лёгких ножен, посмотрел на свет голой лампочки на витом шнуре без абажура:

– Ты гомик, что ли, чуваш? – спросил, глядя по-волчьи исподлобья.

– Почему это?! – сглотнул ком мигом засохшей, как засыхают сопли в «козявки», слюны Аркаша.

– А зачем ты по хьюнам лазаешь [«Лазать по хьюнам» – диалектное выражение терских казаков, знакомое автору с молодых лет, проведённых на Северном Кавказе. «Хьюн» – по-чеченски «лес», а поскольку это созвучно русскому «вьюн», то обозначает обычно сильно перепутанный буреломом и валежником склонный кривой лес предгорий. По такому лесу не гуляют, не ходят, как по нормальному, по нему карабкаются, «лазают по хьюнам»…] с маникюрным ножичком?

Вот так. Бывают маникюрные ножницы. Или ножнички. Про такое Кислов слыхал. Щипчики также маникюрные бывают. Но «ножички»? Ичкерия, конечно, страна странная, может тут, конечно, и ножами маникюры с педикюрами делают, но всё же… Горный кортик облегчённой конструкции принять за маникюрный инструмент!

«Освободил бы ты мне руки! – с затравленной тоской подумал Аркаша. – И дал бы ты мне этот маникюрный ножичек в эти самые руки… Показал бы я тебе такой маникюр…»

– Это мне… – снова мучительный глоток сухой, загустело-застоявшейся слюны. – Грибы… Собирать… грибной…

– Ты по хьюнам нашим грибы, что ли, собирал?! – захохотал пришедший, как и всех психи, мигом в весёлое расположение духа Рустам. – Разные тут м***ки бывали, но такого, как ты, чуваш… Ха, ха, ха, ха… – И вмиг посуровел, ещё кряжистей навалился безумным яростным, сверлящим взглядом: – Звёзды тебе на куртке чернилами – кто нарисовал?

– Ребята по прибытии… В Ханкале… баловались…

– Так с тобой, педрилой, грех и не побаловаться-то, чуваш! По кинжалу твоему видно, кто ты есть… Ты знаешь, что какой у джигита кинжал – такой у него и х*й? М**ак ё*аный! Там по кругу ходил, и тут пойдёшь…

Кислов, может быть, и на это нашёл бы, что возразить интеллигентно, но с пластов зависшей и всё пропитавшей мясной вони смрадной его невыносимо тошнило. А страх только усиливал рвотные спазмы… Нечто склизкое, переваренное, прогоркшее в пузе, подбиралось к самым зубам, чтобы хлынуть на пол с эпическим «э-э-э-э…» – но упорно заталкивалось обратно…

«Вот попал! Ну попал! Всё Миша-балабол со своим пловом, надо ему было…»

– Много вас таких, империалистов! – бормотал Рустам не свои, явно вбитые ему в голову плохими чужими людьми фразы. – Много горя ваша «недоимперия» принесла нохчалла… Чего ты в обозе урусов сюда припёрся, чуваш?

– Говорю же, вызволять чувашских призывников…

– Ну, тогда считай, закончилась твоя миссия! Пусть теперь другие чуваши тебя вызволяют, не всё же тебе одному париться…

Кислов пытался размять синеющие от отёка кисти рук и выдумывал планы убийства Рустама, один безумнее другого. Кое-какая зацепка была в «ноже из картона», небрежно брошенном чеченцами на столе. «Магарыч» – тот сразу унесли, убрали, в соседней комнате металлически гремели – в оружейный сейф, скорее всего, под замок закрыли… Чего удивляться, оружие… А «маникюрный ножичек» в сейф убирать не стали, рангом не вышел. Бросили «картонку» рядом с документами «чуваша» – и вроде как забыли про неё…

Эх, были бы руки без наручников! Теоретически Аркаша знал, что милицейские стандартные наручники – дрянь и дешевка, и что если сломать большой палец на руке, то можно кисть руки из их «браслета» вытащить… Но вы когда-нибудь ломали себе палец на руке? Тем более большой, тем более собственноручно? Дело это, знаете ли, непростое и особой решимости требует… Сказать-то легко, в кино про это кадр-другой отснять… А вот на себе проверить – мало у кого выходит…

 

*  *  *

 

Не строил Аркаша иллюзий насчет своей судьбы. Сказки сказками, они отрезание головы с последующей варкой в котле – отсрочили. И на том спасибо!

Но Кислов слишком хорошо знал, к кому попал. Это другие, призывня зеленосоплая, пусть надеются. Кислов – он же всегда пресс-служба, понимаете?

Он и ТАМ был с прессой, и ЗДЕСЬ с фотоаппаратом! Он тут зверства дудаевцев по вызову ездил снимать-описывать… И отрезанные головы «щёлкал», на песочек в рядок выложив… И трупы, как бы сплющенные, слежавшиеся, обезвоженные – «щёлкал», когда из рвов откапывали, наполовину друг на друге мумифицировавшиеся…

И младенческие трупики снимал – русских младенцев. У всех шейку одинаково свернули эти «борцы за свободу», далёкой Америкой «мобилизованные и призванные», в яму покидали, хлоркой засыпали… Гигиену, твари, соблюдают, чтобы трупным ядом не отравиться… Кого замочат – или выварят для чистоты костей, или в белой хлорке обваляют, как засахаренную конфету, чтобы разлагался в коконе…

– …Помоги, старлей… Чего ты там столбом стоишь?!

И он прыгал в неглубокий ров, помогал поднимать почти невесомые трупы и трупики… Велись протоколы – а фотосъёмку он делал дважды: во рву и после выкладывания на лужайке…

Аркаше было очень стыдно перед этими безымянными и безвестными людьми разных возрастов, но с одинаковыми увечьями: дырочка в затылке, перерезанное горло, свёрнутая шея… Убивал, конечно же, не он, не Аркадий Кислов из Кувы… Убивали звери – но велик ли спрос со зверя, которому халатность Аркашиного поколения открыла клетки их зверинцев?! Что со зверя возьмёшь? Страшны не хищные звери – страшны люди, которые позволяют им расхаживать на свободе по городам и сёлам своей страны…

Зверь не поймет ни вины, ни ответственности. Его можно и нужно усыпить, когда он окончательно впал в бешенство, но это не казнь, ибо он так ничего не осознает, нечем ему осознавать «меру, степень, глубину»… А люди – вот им ещё предстоит казнить себя на раз… Осознавая, что когда дудаевцы, а потом масхадовцы тут всё это УЖЕ вытворяли – хайрастый, как хиппан, Аркадий Кислов зарабатывал ельцинские «фантики» «состариванием» репринтных книг и упоённо внимал гитаре с бантом в тонких девичьих руках, от избытка чувств обняв подбородок белой, изнеженной рукой…

В начале 90-х печатали много репринтных изданий. Это, по сути, точная копия дореволюционной книги, но только в современном переплёте и на безупречно-белой новой бумаге… Аркаша, как молодой, но уже умелый антиквар, брал у новых богачей подряды – «состарить» такую репринтную книгу, заменить переплёт, обтрепав и выжелтив страницы… Для фальшивых «фамильных библиотек» у кооператоров, как-то разом вдруг обнаруживших у всех себя «дворянские корни»…

Вечером, пересчитывая выручку, порой и долларовую – выданную в духе времени, не за дело, а за порчу предмета – Кислов внимал гитарному переливчатому бархату и атласу звуков:

 

В эту ночь, при Луне,

На чужой стороне –

Милый друг, нежный друг,

Вспоминай обо мне…

 

Просила – выполняю… В эту ночь. И при Луне, и на чужой стороне… Вспоминаю… Как и всю свою юность…

…Где-то уже убивали в детских садах грудничков «неправильной национальности» в рамках «строительства демократии» – а поколение Аркаши, поколение шутов и педерастов, возвышенно рассуждало, как это важно – «всех понять, всех выслушать и постараться найти общий язык»…

Потом на Куву падал цветастый цыганский плат городской ночи, и в сумраке с лунными квадратами на коврах «общий язык», найденный пацифистами, оказывался между грудями девушки, одетой «почти мальчиком»… Чтобы привлечь «хоть так» сверстников, погружающихся в гомо-аллюзии, хрупких и длинноволосых ровесников… Отделённых лишь одним поколением от тех, кто брал Берлин… Внуков героев, внуков, ставших выродками в джинсах-«варёнках», обходившихся их семьям по цене двух парадных костюмов…

А потом в белёсой от рекламных вспышек за широкими окнами белокаменной «косыгинской» девятиэтажки Аркадий недоуменно смотрел на себя в большое настенное зеркало, украшенное купидонами, сам как купидон… И видел себя – себя! – с ухоженными волосами, вьющимися по плечам, только что, словно бы «по ошибке» овладевшим декадентской актрисой в упругую, не для того предназначенную дырочку, в каком-то пеньюарном халатике с рюшечками… На Кислова смотрел раздувавший ноздри от увлеченности «аналом», почти полностью сформировавшийся пи**рас… Великовозрастный ублюдок, с книжной велеречивостью, карманом, полным денег от порчи книг, и хрестоматийно-извращёнными вожделениями…

Он был омерзителен, тот Кислов на пике падения. И не потому, что любил он богемную потаскушку с жаркими стихами и узкими, как у мальчиков, бёдрами, в «неправильное» отверстие, экспериментируя по моде 90-х, и одновременно по той же моде сторожась беременности… Нет, вовсе не поэтому… Он был омерзителен, потому что в его стране осоловевшие от крови и мяса вурдалаки пировали уже не первый год – а он вместо них охотился на томных поэтесс со сценическими дарованиями…

 

Убаюканный её сладкой гитарой, как мореходы – пением Сирен, он мутировал в нечто беспозвоночное – прожорливое, похотливое, паясничающее звонкой от внутренней пустоты фразой…

– Нет! – сказал себе Кислов, глядя в зерцало ночи. – Не Дудаев монстр… И не Гамсахурдиа… Они лишь звери, сорвавшиеся с поводка… А в чьих руках был поводок? Кто это допустил – и как же оно всё так получилось?!

И думал Аркадий простую думу: о том, что женщины и звери никогда не виноваты, они такие, какими их сделали мужчины, что рядом с ними…

 

…Убей меня, убей себя,

Чтоб ни осталось никого…

У этой сказки нет конца

И ты не значишь ничего…

 

Магнитофоны минувшего, не отпуская в черный тоннель смерти, отзывались на длинных волнах памяти… Обычно дезертиры бегут с войны, а Аркадий был дезертиром, убежавшим на войну…

Ему ли не знать?

Знал Аркаша, хорошо знал, к кому, а точнее – к чему он в лапы попал. Не люди у Рустама – гоминиды. Хищные, склонные к каннибализму, гоминиды. И не потому, что косматые, не потому что лбы скошенные, надбровные дуги сводом, нижняя челюсть выступает навесным мостом… Нет, это всё – дамочек по санаториям пугать! Выглядят они как звери из леса, спору нет, но страшнее всего то, что внутри у них живет и клокочет…

 

*  *  *

 

Главное, ты говори, говори… Пока ты говоришь – они слушают… Блин, «очарованные странники»… Не молчи, буди интерес, жги-отжигай глаголом…

– Рустам, ты пойми! Это не моя война! Ты мои карманы вывернул, ты видел, что у меня с собой, и какая у меня жизнь в этой стране… Поэтому я в этой войне иду лесом… Я родился в Советском Союзе, вот если бы за него была возможность драться – глотку бы перегрыз!

Не то, чтобы Аркаша говорил правду; но и не то, чтобы врал. По сути, ничего не было в его речах, обращенных к хищному оборотню гор, что могло сфальшивить, взять неискренний тон. Как учит классика – «правду говорить легко и приятно»…

– За Советский Союз, говоришь? – вдруг осклабился Рустам, и что-то тёплое мелькнуло в его жестоких глазах рецидивиста, к которым подбиралась под самый окоём псевдомусульманская борода. – Вот это ты мне по сердцу сказал, чуваш… Вот это я бы с тобой разделил – была бы возможность…

Странный, странный момент во всём этом сумасшедшем диалоге, в котором один участник тянул время, а другой – тянул ему нервы. По правде сказать, вымарать бы этот эпизод, как неправдоподобный, потому что Рустам – жестокий, по-азиатски изощрённый садист, убийца, в прошлом вор-рецидивист, а теперь восходящая звезда сепаратизма…

И по всем канонам литературного искусства он не должен был так говорить… А он говорил! И что это было – игра ли в кошки-мышки с наивным чувашским мальчишкой, или запоздалое раскаяние, или что-то человеческое, проступившее сквозь калёный такыр этой выжженной хуже пустыни души? Никто не знает. Тайну свою унёс Рустам Хамзатов в могилу.

А вот Кислов, который Аркадий, могилу свою отодвинул на некоторое число циферблатов…

 

*  *  *

 

…Его звали Али. Больше Аркаша про него ничего не знал, но догадывался, что Али молод и туповат – на этот счет по внешнему виду строил предположения…

Пока Аркадий Кислов на привязи ждал смерти – Али Неизвестно-Кто в его камере смертника по «видяшнику» смотрел видеокассету с шоу комик-труппы «Маски»… По сюжету шоу в тот черный год одесские клоуны, как раз находившиеся в том году на пике популярности среди «сенегальцев» (жителей СНГ) – открыли Кабаре…

И вот кассета… Добралась до гор…

В непроглядной южной, душной и пряной, стрекочущей и липкой от пота ночи, у отрогов Северного Кавказа… Прикованный к стене, оплывший вдоль этой самой стены от физического и нервного истощения… В состоянии странной, небывалой смеси лютого страха – и неизбежного желания спать…

Оказывается, есть такое состояние – нервозная, взвинченная сонливость. Сказали бы – не поверил. Пока сам на себе не испытал…

Кислов смотрел рябое от дефектов видеокассеты изображение.

Это было очень странное состояние: курортных сумерек, пахнущих магнолиями и акациями, ожидания казни, возможно, мучительной (вроде отрезания головы и тому подобных штучек здешней проамериканской фауны) – и завороженного вглядывания в проделки забавных клоунов, напоследок пытавшихся кульбитами и грубым гоготом за кадром развеселить смертника…

Потом Кислов долго гонялся по родному городу за «Кабаре «Маски-шоу» – купил их сперва на кассете VHS, а потом, годы спустя – уже и в варианте DVD. Кислов хотел новыми, живыми глазами посмотреть концерт, который – так уж вышло – впервые он смотрел глазами мертвеца. Кислов хотел убедиться, что «Кабаре «Маски-шоу» действительно существует в природе, что это не бред и не странный сон, приснившийся ему в камере заточения перед плахой…

– Знаете! – говорил Кислов своим друзьям по Университету. – Концерт «Кабаре «Маски-шоу» действительно существует… И я могу это доказать!

Друзья всегда очень удивлялись такой решимости доказывать ненужное, и втайне опасались – не свихнулся ли фронтовик Аркаша? Они и без Кислова знали, что несколько серий «Кабаре» «Маски» отсняли. Но что в этом странного? К чему он клонит? Кто бы сомневался и чего особенного?

Кислов же никому не рассказывал о контексте своего первого знакомства с «Кабаре». Фронтовики вообще не любят о войне. Они про войну молчат, или говорят односложно «да-нет», или несут какую-то околесицу про рецепты самаркандского плова и медсестрёнку Дашу в Ханкале…

Считается, что фронтовики, когда молчат о войне – не хотят травить старые рубцы и раздирать сросшиеся шрамы… Это, конечно, так, но не только это замыкает уста фронтовикам. По большому счету, про войну и нельзя рассказать.

 

*  *  *

 

– Потому что… – терпеливо объяснял Ромуальд Сайков автору, – правильный закон повествования – таков: «я сидел в бетонном зиндане и готовился к смерти. Утром меня должны были расстрелять – или мне бы отрезали голову». Так пишутся романы и рассказы о войне.

– А если ты прекрасно помнишь, что сидел ты не в зиндане, как положено по сюжету, а в колхозно-совхозного типа доме, из белого силикатного кирпича, с гулкой крышей, крытой крашеным железом… – упирался автор. – И по этой крыше порой стучало: с огромного, похожего на дуб, орехового дерева на неё падали зелёные «яйца» неспелых грецких орехов…

– Мало ли что с кем нелепого происходило? – качал головой Сайков, всё повидавший на свете, как Гильгамеш. – У литературы свои законы. Вот, смотри, как нужно… Ты сидел… по правилам повествования – «с мрачным караульным – бородатым ваххабитом»…

– Ну а коли ты прекрасно помнишь, что в жизни был молодой, козлообразный Али, борода у которого росла плохо, пучками?

– Да к чёрту его пучки! Ты протокол, что ли, милицейский составляешь?! Надо соблюдать тренд жанристики… – не унимался Ромуальд.

– И неизвестно, караульным ли он был подле Кислова – или, подлец, пришел в комнату с «видаком» посмотреть видеокассету прикольную… – задумчиво припоминал автор. – Которую ему, может быть, дали на сутки – с условием вернуть вскорости, в целости и сохранности…

– Ну и что у нас получается? – расстраивался Сайков. – У нас есть вымышленный персонаж, Аркадий Кислов, отличник-выпускник КГУ, член общества археологов, союза журналистов и санитарный инспектор «МККиП»… Получается, в последнюю ночь своей молодой, внезапно и сильно возлюбленной жизни – полулежал, изнемогая от усталости, и смотрел «Кабаре «Маски-шоу» вместе с этим придурком Али… И тот периодически надтреснуто гоготал над клоунадой. А герой повести её не возненавидел, эту клоунаду?

– Нет…

– А должен. Так по законам жанра положено…

– Нет, он полулежал в состоянии полужизни и упивался этой последней связью с радостями бытия…

– Ну как про такое повествовать? – недоумевал Ромуальд, оглядывая свои бесчисленные грамоты на стене. – Искусство повествования грубо нарушено: это же бред, никто и никогда не поверит! Должен быть по всем законам жанра – каменный мешок, ваххабит с бороденью по колено и философские мысли погибающего орла-сокола…

– Что ты делал, Аркадий, в ночь перед твоей казнью?

– Смотрел «Маски-шоу» в компании прыщавого подростка, которому то ли рано бриться, то ли нельзя…

– А ступай-ка ты, Аркадий, с таким ответом, в сумасшедший дом, потому что так не бывает в ЖИЗНИ…

В жизни не бывает. И все про то знают. А на войне бывает. Хоть верьте, хоть проверьте…

 

*  *  *

 

Хорошо быть рыцарем, убившим дракона: все тобой горды и легенды про тебя складывают. Хуже быть «спасённой принцессой» – если ты мужчина. В сказках главный герой – если он не героиня – конечно же, мечом поражает змия. Но жизнь – не сказка. Под утро в «аиле» странно, хрипло горланили в стороне мелкотравчатые особые кавказские петухи. Когда они кукарекают – звук такой, как будто им башку откручивают… А ещё под утро передовой отряд «ермоловцев» вошел в «аил», где томился Аркаша Кислов…

Аркаша своих, «в железах», так сказать, в оковах – и дождался. Не вырвался он, сломав себе большой палец руки, как планировал. Не победил придурка Али, сидевшего к нему спиной и гоготавшего над «Маски-шоу» по «видяшнику». Ничего такого не было… Ну, конечно, если Аркаша Кислов когда-нибудь станет писателем или сценаристом – он эту сцену «встречи на Эльбе» приукрасит в стиле «Крепкого орешка»… Но было так, что его обвислую тушу сняли с арматурной уключины друзья и сослуживцы. Только и всего…

– Где он?! Где он?! – издали слышны были Кислову вопли Миши-балабола. Майор орал так, словно бы рыло Аркаше начистить ищет… Указали повару-любителю место дислокации кореша, он ворвался ураганом, обнял, уколов щетиной и забормотал:

– Аркашка! Ну, не думал уж, что на этом свете свидимся! Ну, чувак, в рубашке ты родился!

– Чувак, – строго и обиженно возразил Кислов, – есть кастрированный баран. Это имя ругательное, и прошу ко мне его не прилагать…

– Вот! Вот! – вопил Миша-майор, жестами приглашая всех добровольцев «ягд-команды» в свидетели. – Вот за это я люблю ермоловских казаков!!! В любой ситуации сокола! Не то, что призывники эти ваши, унылое говно! Аркашка, я тебя буду, как скажешь, звать, хоть Навуходоносором, потому что, чувак, главное, что ты живой!

– Документы есть у вас?! – строго спросил капитан-особист Ожогов.

– Да Аркадий это, Кислов, из ермоловских добровольцев… – возмущённо вскинулся Мишка-балабол. – Мы с ним пуд соли съели…

– Документы есть у меня! – понимающе кивнул Кислов, и негнущимися, непослушными, чуть не отвалившимися руками стал снимать «берцы». Не сразу, не с ловкостью фокусника – но явились на свет из-под стельки обувной и казачий билет, и офицерское удостоверение…

Ожогов ни словом, ни жестом не показал восхищения. Он был человек без эмоций. Он уважал боевую смекалку. Записал имя к себе в блокнотик и пояснил: «Для представления к боевой награде»…

– За то, что наврал этим «кергуду», что я чуваш? – искренне удивился Кислов – хоть убей, ничего в своем поведение героического не видевший, и скорее – видевший нечто обратное героизму. – Товарищ капитан, дело в том, что я не совсем наврал, на осьмушку я там где-то…

– Да перестаньте паясничать! – осёк его Ожогов, никогда не снимавший маски строгой неулыбчивости. – За то, что в условиях плена сохранили воинские документы!

Ну, в характеристике наградного листа это, может быть, и убедительно прозвучит. Для несведущих. А по жизни-то… Мало кто больше Аркаши был заинтересован в том, чтобы его воинские документы не нашли «кергуду»…

Вскрыли оружейный сейф этого «дома призраков», вывалили на стол кучу разномастного оружия. Среди прочих пистолей – несколько неотличимых друг от друга «Макаровых»…

– Вот этот мой! – указал Аркаша.

– Номер наизусть запомнил? – спросил капитан Ожогов, и невольно голосом выдал немножко «уважухи»…

– Нет, товарищ капитан, я на всякий случай на рукояти своего две рисочки сделал… Пометил, так сказать, чтобы, случись что – отличить…

– А ещё что тут твоего?

Кислов собрал свои удостоверения, отражающие его разносторонние по жизни интересы. Указал на британский горный кортик…

Ожогов с сомнением повертел нож в руках. Нож почти ничего не весил. Как бумага…

– Это чё, старлей, театральная бутафория, что ли? В постановке играть собрался?

– Позвольте, товарищ капитан, продемонстрирую…

Со скрытым удовольствием Кислов принял в ладонь маленькую игрушечную рукоятку горного кортика, которого не чаял больше подержать в руках… Щелчок крошечного скрытого механизма – просто так кортик из ножен не достанешь – только разблокировав зажим… Это же англичане делали!

Зеркалящее лезвие, с оранжевым пятном от лампочки – мелькнуло в полёте на мгновение – и… вошло в толстую столешницу, как в масло! И Миша-балабол, и серьёзный человек, капитан Ожогов, и все прочие говоруны с молчунами «ягд-команды» – восхищенно молчали…

Ещё бы! Столешница в два пальца толщиной, самодельная, местной тяжёлой древесины… Её пробил клинок, который в профиль не толще плотного картона…

– Солидная вещь… – выразил всеобщее мнение капитан Ожегов.

Чуть позже он немного смущенно попросил у Кислова кортик – «попользоваться»… Кивнул на шестерых бандитов во главе с Рустамом Хамзатовым, нанизанных собачьей цепью на тяжёлое бревно-колоду во дворе.

– Ты, казак, свой мужик, ты поймёшь… Не хочу я их прокурорским сдавать, как положено… Ельцин этой мрази, как папа родной… На смертную казнь мораторий, дружит с Советом Европы, паскуда… Посадят их пожизненно, чтобы мы с тобой, казак, их кормили до конца их дней… А если не пожизненно?! А если они по амнистии потом выйдут?! В общем, не буду я их прокурорским передавать! На четвереньках умрут…

…Люди, которые читали про чеченские войны страшного смутного времени, наверняка встречали такое выражение – «умер на четвереньках»… Так писали про Гилаева и ещё много про кого… Обычно не объясняя, что это за странная смерть такая…

Кто был в самом горниле – знает. Но рассказывать вам не будет. Никого подводить не хочет – да и всё похоронить в памяти хочет…

Ну, а всё же любопытно же! Поясним… Допустим, к вам в руки попала нелюдь, которая старикам в станицах горло перерезала, женщинам волосы бензином облив, поджигала, маленьким детишками пальчики ломала для смеха…

По закону положено эту нелюдь, как военнопленного, сдать в военную прокуратуру. На смертную казнь наложили мораторий – значит, мразь будет сидеть пожизненно или даже срочно… А может, и выйдет – кто её знает? Выкупят нелюдь на американские денежки…

Или сумеет эта мразь дать из мест заключения весточку своей родне звериной – кому мстить за её поимку… И поедет зверьё во Владимир или Кострому, выкрадет демобилизованного офицера, для кровной мести…

Поэтому лучше сразу всё пресечь навсегда: как говорил пират Сильвер, «мёртвые не кусаются». Но как? Особист, который расстрелял пленных, – сам по ельцинским законам пойдёт под трибунал… Значит, нужно, чтобы на трупах не было следов «направленного, карательного насилия»…

Вот и изводили настоящие мужики, у которых кишка не тонка – нелюдь через кишку… Пробивали аккуратно анальное отверстие, чтобы снаружи ничего не было видно – киякс, и внутреннее кровоизлияние, выродок «властью божию помре»… С особиста спрос какой? Ножевой раны не видно, дырочки от пули в голове нет, а патологоанатома на вскрытие вызывать не будут… Даже если и будут – не поедет патологоанатом… Не дурак же он – в ад самолично проследовать…

Это всё страшная вещь, объяснить её тем, кто на войне не был, – невозможно. А тем, кто был и всё своими глазами видел, – и не нужно объяснять. На самом деле все всё понимали – и прокурорские, конечно же, тоже… Но они же не слепые, и по тем же горам с папками ездят… Знали – «так надо» и всё. Ельцинских законов зверьё не боится. Мягки ельцинские законы ко всякой нелюди, под нелюдь изначально писаны… А зверь должен бояться человека! На том мир стоит.

На войне – испокон веков так: кто кого сильнее испугается, тот и проиграл. Боятся, конечно, обе стороны, как водится, тут уж не без греха никто! Но весь вопрос – у кого страх сильнее. И всякий, кто походил между Видено и Гудермесом, знает: ОНИ должны НАС бояться, а не МЫ – ИХ…

Иначе не выиграть войны. И живу не быть. Они разожгли этот адский огонь. Они в нём и сгорят. Аминь!

Пользуясь паузой отдыха после боя, Кислов подошёл «попрощаться» к Рустаму Хамзатову.

– А-а… – зарычал тот, выглядывая кровавым глазом из-под нависающего карнизом кровоподтёка. – Чуваш?! Ну, к тебе у меня особый счет, чуваш… Обманул ты Хамзатова – теперь жди возмездия, зараза е*аная! Везде тебя найду – и жену твою, и детей твоих…

Хамзатов не боялся. Он знал, что по ельцинским законам лишь присядет в тюрьму с вежливыми людьми, и то – до первой же амнистии или взятки «решальщикам»… Хамзатов не за шкуру свою дрожал – о мести думал…

– Послушай меня, волчара! – спокойно, с улыбкой сказал Кислов. – Я тебе бы на чувашском сказал, да не поймёшь ты… Я поэтому тебе по-русски скажу: сдохнешь ты тут, не отходя от кассы…

– Права не имеете! – взметнулся Хамзатов, но уже фальцетом, чувствуя, что НА ЭТОТ РАЗ чувашин ему не врёт. – Совет Европы… Соглашение у Ельцина, ещё Козырев подписывал… В нашей стране мораторий на смертную казнь…

– Это в какой же, Рустам, НАШЕЙ стране?

– В Российской Федерации…

– И когда же это она успела стать твоей, Рустам? – Кислов ухватил Рустама за пышную ассирийскую бороду и притянул к себе, опаляя перегарным дыханием. – Нет, гадёныш, законы России писаны для нас: русских, чувашей, татар… И для чеченцев тоже… Но не для тебя, мразь… Тебя будут судить по законам твоей Ичкерии…

– Не имеете права… – развизжался Хамзатов, как свинья перед бойней (что недалеко было от истины). – Совет Европы! Ельцин! Демократия!

– Ори, ори, скотина! На карачках умрёшь, сволота мохнатая…

 

*  *  *

 

Через некоторое время к сломленному и насмерть напуганному Хамзатову пришёл капитан-особист Ожогов… И чудовища не стало… Изошло оно на чурке говнястой бурой от кала кровью – без следов внешнего насилия…

 

*  *  *

 

Потом Ожогов явился к Кислову – отдать его оружие.

– Отличная штука, казак! Лучше и не придумаешь…

– Англичане делали… – хихикнул Кислов. – Они в заплечных делах известные мастера… Пригодился тебе горный кортик?

– Не то слово!

– Тогда, капитан, бери его насовсем! Себе в подарок! Я, капитан, хоть и не делал того, что ты делал, но присоединяюсь и солидаризуюсь… Над этой мразью пусть кто другой поплачет! А я в пресс-службе таких фотографий наделал, что мне ничего объяснять не нужно… Как там у поэта, помнишь?

 

Судили их – блюли законы…

Они ж стреляли без суда…

 

Ожогов не помнил – как там у поэта. Ему и не нужно было. Он делал своё страшное дело – ради жизни на земле, ради детского смеха… Ради того, чтобы эти гоминиды с ножом в лапе и американскими долларами в карманах не вошли в наши поволжские, уральские, сибирские, поморские города… Ельцин с его законами, с его правами человеков, советами европ – не смог бы остановить хищных человекообразных гоминид.

Их остановили на свой страх и риск, скрываясь от прокуратур-макулатур простые лейтенанты, капитаны, майоры – знавшие твёрдо: зверь должен бояться человека. Иначе зверь нападёт со спины и загрызёт… И так было со времён ледников и мамонтов… И так будет вовеки, пока стоит род людской – и род нелюдей…

Британский легированный особый колониальный горный кортик, изготовленный в Лондоне для афганской кампании, – перешел навсегда из рук Кислова в руки капитана Ожогова…

Дальнейшей судьбы кортика Аркаша не знал… Ну, если в общих чертах – знал, конечно, для того и дарил – но без деталей. Потому что отважного капитана Ожогова никогда больше Аркадий не видел на запутанных тропках житейских…

 

*  *  *

 

В уральской ночи, когда много уже воды утекло, просыпается на 1/8 Са Ваш (сын воды) Аркадий Кислов – в воде. Не совсем в воде – в поту холодном. Снова снится ему звериное сверло взгляда Хамзатова, и полные решимости мёртвые, свинцовые глаза карателя Ожогова, и незабываемый плов от Миши-балабола… Миши, полевого майора, который храбр был в бою – а казнить пленных не умел, отказывался… И который пал смертью храбрых в бою под Бамутом…

Страшно Аркадию, гонятся за ним призраки прошлого. Нет ничего в мире страшнее войны. И больше всего на свете хочется, чтобы её никогда не было… Но когда она приходит – а она приходит, нас не спрашивая, – нет ничего важнее войны.

Кто там не выстоит – о том говорить нечего! Ибо о покойных этих, съеденных врагом порой в самом буквальном смысле слова, хорошего не скажешь. А плохого о покойниках не положено поминать… Испокон веков так повелось: ВНАЧАЛЕ – побеждай. И лишь потом – ЖИВИ…

Потому что, хотя нет ничего страшнее войны – нет ничего важнее войны. Кто от неё ушёл, сбежал, тот и от жизни сбежал…

И в уральской мирной ночи преподаватель кафедры Древнего мира (древнего-предревнего!), изучающий пиктографию, Аркадий Кислов снова и снова чувствует рвотные спазмы от густого запаха варёной человечины и видит картины с характерной для кассетного видеомагнитофона рябью – «Варьете «Маски-шоу»…

Снова и снова, ночь за ночью, он просыпается с хлюпающими всхлипами и умоляет Бога дать забыть… А его рука – снова и снова ищет на резинке семейных трусов обывателя – изящную рукоять подаренного другу британского горного кортика…

Только один раз, единственный в году раз, на 9 мая, Аркадий Кислов одевает черный пиджак с боевыми наградами. Не для того, чтобы похвастаться перед кем-то, а просто ещё раз вбивая гвоздь в гроб давно истлевшего Хамзатова… Пиджак этот всегда ждёт своего выхода в гардеробе – на «боевом дежурстве»…

Пиджак напоминает, что Солнце не даётся даром, Солнце поколения нужно уметь защитить от черных затмений…

Жена Аркаши, роскошная блондинка, Светлана – привыкла к его ночным пробуждениям и уже не просыпается. Просто тихонько сопит рядом… У неё идеальная фигура, как с полотен Боттичелли, но только живот в последнее время стал напоминать круглый и гладкий бильярдный шар… В одном только месте, на пупочке, гладь эта зеркальная сбоит, но от того ещё милее…

И в мокрой от липкой испарины ночи Аркадий гладит круглый живот жены, навсегда ограждённой от кровной мести Рустама Хамзатова британским горным кортиком…

Именно там, в наручниках на арматурной ржавой уключине, он дал зарок: если выйдет живым, народит троих сыновей, всем на свете Хамзатовым назло!

Аркадий уже знает от врача УЗИ (израильский автомат? – подумал он сперва, услышав слово УЗИ), что в животе у его «половинки» – мальчик. Этому мальчику не нравится тяжёлая длань папаши у мамы на пупке. Он иногда пинается ножкой, сбрасывая тяжесть…

И Аркадий (благо, что ночью в спальне никто не видит – сочли бы психом) – говорит малышу по невидимой рации:

– Оперативная группа – на выход… Первый – пошёл!

 

*  *  *

 

Ромуальд Сайков, руководитель издательства «Вышний Рарог», закончил вычитку странной рукописи давно знакомого ему автора. Но перед тем как поставить её на полосу набирающего популярность сетевого издательства, Ромуальд вспомнил, что нужна, обязательно нужна приписка под текстом, на которой так настаивал автор:

«Все события и имена персонажей вымышлены. Все совпадения с реальными событиями или именами – случайность».

Он неглупый человек, этот автор, раз настаивает на такой приписке и настаивает жёстко. Никому в нашем мире не нужны лишние расспросы. Тем более – по поводу вещей, от которых просыпаешься в холодном поту, даже годы спустя…

А что касается «случайных совпадений»… Латиняне говорили «sapienti sat» – «умному достаточно»…

 

© Александр Леонидов (Филиппов), текст, 2016

© Книжный ларёк, публикация, 2016

—————

Назад